Почему в Америке все плохо или почему в Америке все хорошо

Standard

Некоторые люди очень сильно удивляются, когда читают откровения какого-нибудь блогера, приехавшего в США из Москвы или Санкт-Петербурга, и пишущего ужасные, по их мнению, вещи об Америке. Что все здесь херово, что тут отвратительная еда, плохая социалка, и что отсюда надо бежать. Они не могут понять, всерьез ли он так считает, что в США все плохо, или стебется, или, как чаще всего они думают, — выполняет заказ по дискредитации всего американского? Чтобы понять, почему он так пишет, нужно вспомнить, когда они сами и откуда приехали в Америку?

Приехали они сюда, в штаты, в большинстве своем в 90-е, из страны, в которой была страшная нищета и разруха. В бывшем СССР ничего не было, за несколько лет страну разворовали, причем, не столько олигархи разворовали, сколько само население и разворовало, спилив, стащив, сперев, срезав: от алюминия на проводах до целиком заводов.

Батончик Сникерса считался у российских детей лакомством, которое нельзя было позволить себе приобретать каждый день, а литровые бутылки спирта в ларьках покупали не потому, что все были алкоголики, а чтобы не отравиться паленой водкой, которой наводнили в те годы страну.

В 1991 году ананас в коммерческом ларьке стоил 1200 рублей, при месячной зарплате в 300. Я помню, что в середине девяностых в нашем холодильнике не было сыра – он стоил слишком дорого, чтобы его можно было позволить себе купить. Большинство жили очень бедно, и это было существование в Санкт-Петербурге, что же стоит говорить о жизни в провинции? Вместе с тем, не стоит забывать, что эти люди вдруг в одночасье стали собственниками жилья, зачастую очень дорогого, которое государство позволило им бесплатно приватизировать.

Кто теперь пишет о путешествиях в Америку? Люди, обитающие в Москве или в Санкт-Петербурге и имеющие приличный заработок. Ассортимент продуктов, которые они могут себе позволить, совершенно другой по сравнения с ассортиментом 90-х годов. Эти люди развращены комфортом и роскошью, который стал данью, которую платит бедная провинция крупнейшим мегаполисам. В этих мегаполисах и живет практически все население, тогда как деревни стоят разрушенные и брошенные. Условия жизни в элитных районах этих мегаполисов иногда на порядок лучше, чем условия жизни в американской глубинке.

Эти люди, имеющие возможность путешествовать по США и описывать свои путевые заметки, питаются в хороших ресторанах, а продукты покупают не в Пятерочке или Ленте, а в Азбуке Вкуса, небольших продуктовых лавках, на рынках, где товар свежий и качественный. Они могут покупать фрукты, овощи и ягоды, которые вырастили на своих приусадебных участках пенсионеры, продающие их довольно дешево – такого рода дешевого фермерства попросту нет в США: ведь это плата за мизерные пенсии. Если в Америке и есть домашние фермы, то товар там стоит несоизмеримо дороже.

Более того, эти блогеры развращены не только условиями жизни своего местообитания, они могут сравнивать продукты, покупаемые в США, например, с продуктами питания, покупаемыми в Европе, куда с легкостью теперь путешествуют. И это сравнение будет не в пользу первой. Потому что, не только по качеству (Франция, Италия, Германия), но и по цене (Латвия, Литва, Чехия, Черногория), США, увы, уступает Европе. В центре Риги можно пообедать с вином за 10 евро, в США такие цены и без вина вы найдете только в глубокой провинции. В Вильнюсе можно сделать операцию на хрусталике глаза, чтобы восстановить зрение за $500-1000. В США столько стоит вызов скорой.

Если брать социалку, то вообще никакого сравнения с европейскими, особенно со скандинавскими странами, США не выдерживает. Условия жизни безработного или беженца в Норвегии, Швеции, Нидерландах просто на порядок лучшие, чем условия жизни в Америке.

Каждый штат США – это отдельная страна, и вы поразитесь, насколько условия жизни в одном штате отличаются от условий жизни в другом. В целом, общество США чрезвычайно консервативное, никакого сравнения и близко нет с европейским либеральным духом, подобие которого можно найти разве что в Нью-Йорке или Калифорнии.

Относительно еды. Безусловно, в США можно купить очень качественные продукты по высоким ценам, но накормить 350 млн. человек дорогими продуктами просто невозможно. Вот почему фастфуд, гамбургеры, пластиковые овощи, переперченная и пересоленая экзотические кухни (чтобы отбить специями запах тухлятины), картошка фри, кукурузные чипсы, консервированные супы, дешевые пончики и кексы из глазированного говна, пиццы величиной и толщиной с автомобильное колесо, синтетическое мороженое, полуфабрикаты самого безобразного свойства находят своих массовых покупателей. Потому, что потреблять это гораздо дешевле говяжьей вырезки, которая стоит $20 – за фунт, в пять раз дороже, чем на рынке в Санкт-Петербурге.

В целом, уровень жизни в США, безусловно, выше, чем в России, это даже не обсуждается. Но репрезентативную выборку проводит нерепрезентативный представитель. Поэтому тот самый блогер, который является НЕ-типичным россиянином, потому что типичный россиянин валяется в канаве, обпившись боярышника, оказывается в ужасе от уровня жизни типичного американца. Потому что сравниваются не однотипные страты, но выводы делаются, как об условиях жизни однотипных групп населения.

Туфта. Глава 10.

Standard

10.

В дверь палаты Лужина постучали. На пороге стояла Марта в пальто. За ней робко выглядывали две медсестры с колывановскими чемоданами.
— Я договорилась с директором. Он разрешил мне переехать к вам. Я не могу больше находиться рядом с этой обманщицей. Вы не возражаете?
Сказано это было таким тоном, как будто посмел бы он только возразить.

— Конечно, конечно. Вы располагайтесь здесь, а я пойду, прогуляюсь.
— Что вы! — вскрикнула Марта. — Вы мне совсем не мешаете.
— Пустое, — Лужин поднял вверх руки и вылез из одеяла.
Он вскрикнул: «Пардон!», совсем забыв, что вот уже десять лет как спит без трусов. Трусы он не носил вообще и из принципиальных соображений.

Марта быстро и будто мельком, глянула. Увиденное не сказать, чтобы потрясло её, но и вовсе не оставило, видимо, равнодушной. Речь Колывановой после того стала рассеянной и немного спутанной.
— Так. Куда бы мне это поставить? Вы не будете протестовать, если здесь встанет цветок?
— Что вы, что вы?! Я надеюсь, они подружатся.

Марта поставила свой горшок большой фиолетовой орхидеи рядом с Лужинским, в котором самым непозволительным образом готовилась перейти в фазу цветения бережно культивируемая им конопля. Он натянул джинсы, вылез из-под одеяла, накинул футболку и пошел на улицу, подышать свежим воздухом и собраться с мыслями, которые скакали в его голове, как тараканы, спрыснутые дихлофосом.

По приходу в палату Игорь увидал, что Колыванова тут вполне себе прилично устроилась. Всюду крепко пахло духами, как будто кто-то разбил небольшой их флакончик. Она лежала в кровати и читала книгу, самоучитель по оккультизму. Одета она была так, чтобы у Лужина не возникло никаких даже мыслей по поводу возможной между ними интимной связи: в свитер, халат и пижамные брюки. Из-под двух одеял торчали не помещавшиеся никуда ступни ног в толстых шерстяных носках. Между их кроватями была целомудренно устроена занавескочка в васильковых цветочках с гномиками.

— О боже! — вскричала Колыванова, едва Игорь улегся в свою постелю.
Он вскочил, срочно натягивая штаны:
— У вас там все в порядке?
— Быстро идете сюда! — заверещала Марта.
Лужин бросился к ней.
Она сидела в кровати с таким выражением на лице, будто увидала перед собой приведение. Дрожащая рука её вытянулась в направлении дальнего, темного теперь угла.
— Там кошка! — Прошептала она.
Лужин двинул туда, вблизи это оказалось полотенце. Он голову мог бы дать на отсечение, что когда выходил из палаты – полотенца в углу не было.

— Как я испугалась! О, не бросайте меня, пожалуйста, Владимир. Посидите рядом.
Он пристроился на краешек кровати.
— Нет, лучше лягте, — приказала Колыванова.
— Будет ли это удобным? — как будто попробовал даже апеллировать Игорь.
— Но ведь между нами ничего нет, — заспорила с ним Марта, — просто товарищеские отношения.
Она будто бы даже была удивлена, что в голову ему могла прийти такая плотская нелепость.
— Неужели вы думаете, будто я…?
— Что вы! — Вскричал Лужин. — Выпрыгнув из её кровати.
— Куда вы? Я не имела в виду ничего дурного. Вот, послушайте, что тут написано, — и Марта стала читать ему руководство.

«Всестороннее исследование методов и феноменов тибетских махатм показывает, насколько глубоко заблуждаются люди…»

Права рука ее, будто между прочим, легла Лужину на бедро, спустя минуту скользнула чуть выше и вбок, и наткнулась на препятствие, которое словно обожгло Марту.
— Пардон! — вскрикнула она, словно вошла в ванную, где он в тот момент ставил на своем теле эксперименты.
— Ничего, ничего, — молвил Игорь.

Она продолжила. Голос её слегка дрожал.
«Две перекрещенные руки на полусфере означают Надежность и Искренность. Если начертать их на…»

— Ну, нет, я так не могу, — сказала вдруг Колыванова, бросила свой учебник на пол, поворотилась к нему, и впилась в губы страстным животным поцелуем.

Она стала срывать с себя одежу, будто та её душила, как Геракла – подарок супруги. В секунду все было сброшено на пол, и она предстала перед Игорем нагой Даней. Потом она сдернула ему брюки, и замерла в восторге от увиденного. Два часа они молча кувыркались на кровати, и лишь только чудовищные скрипы, да глубокие стоны раздавались под сводами Кайзер-Госпиталя. Лужин клал Колыванову и так и этак, и сам становился в такие позиции, которые она выбирала, приноравливаясь, выворачивая и выворачиваясь самыми замысловатыми образами.

— Я не могу так кончить, — сказала она вдруг. — Помоги мне.
В полминуты Марта объяснила Лужину, что он должен сделать. Он хоть слегка и подивился такому ее желанию, но счел, впрочем, что его самого это необыкновенно возбуждает.

Он уселся прямиком ей на лицо, взял в руки тонкий деревянный стек, который она достала из-под подушки, маленький шампур для запекания овощей, оттянул один конец его и ударил Марту ровно по левому соску, как она и просила. Та сильно вздрогнула, было видно, как ей больно, страстно застонала, и принялась вылизывать его всего исподнизу. Он переложил пытницкий инструмент в другую руку и щелкнул по правой груди. Ладони её лежали у Лужина на бедрах, и всякий раз, когда удар был не слишком точным или не таким жестоким, она, не в силах кричать, протестуя, ибо язык её был теперь полностью занят, шлепала его, требуя предельного себе мучения. Иногда ей казалось, что он недостаточно сильно восседает над ней, и прижимала его, надавливая сверху руками. Она была само неистовство, извиваясь внизу, будто змий – под Святым Георгием. Бедра её яростно терлись друг о друга, приготовляясь к самому важному для Марты испытанию.

Наконец, после двадцати пяти, примерно, ударов по соскам она раздвинула бедра как можно шире, раскрыв всю свою трепещущую вырезку, и ущипнула своего палача, подавая знак. Лужин отложил шампур в сторону, взял приуготовленное прежде мокрое полотенце, приподнялся над ней, размахнулся что есть силы и хлестнул Колывановой ровно между ног. Смачно, точно и с оттягом. Всё брызнуло в разные стороны. Она дико взвыла, и быстро сомкнула чресла, зажав мокрую плеть. Лужин медленно тянул её, высвобождая наружу, а Марта, словно протестуя, никак не желала выпускать из себя бедрами пыточный инструмент. Тут была будто борьба двух начал: жертвы и плача, в которой они странным образом переменились ролями. Он спешил поскорее избавить тело от адской боли, а она задерживала терзание в себе, переполняя чувства сверх всякой меры. Вдруг, будто что-то в ней сломалось, она выгнулась дугой, полотенце выпало, Наташа забилась всем телом, будто от электрического тока, трепеща и содрогаясь, как червячок, проколотый юным натуралистом, – страшная судорога проходила по ней волнами, от головы до пяток, и обратно. Язык и ладони её принялись ласкать своего мучителя, выражая самую предельную благодарность за такие страдания. «Милый, милый мой, хороший…» Никогда прежде Лужин не видал такого сумасшедшего оргазма.

Она вышла покурить, будто застеснявшись всего происшедшего между ними. Он захотел следом, но она возражала, желая остаться одной.
— Уволь, я не хочу.
Игорь потягивался в кровати, мысли самым удивительным образом блуждали в голове его: Лужин совершенно не готов был к такому волшебному сценарию. Так часто было в жизни его: ждешь одного, мучительно долго, выматывающе и болезненно, с надрывом и содроганием, и ничего ровным счетом не получаешь, как вдруг в другом месте, где совсем и не ожидал и ровно не надеялся, все выплывает тебе на ладье с белой лебедью.

— Что ты тут делаешь? — Спросила вдруг строго Колыванова, вернувшись.
— Что?
— Ну-ка, брысь, обратно к себе. Вот еще.
Боже, что это было? Он подумал, будто она рехнулась в эти три минуты, пока курила. Потом как-то смекнул, что «рехнулась» в отделении психиатрической клиники звучало нелепо, и попытался подать было апелляцию:
— Но ведь…
— Давай-давай, иди к себе. Ты чего?
Он схватил портки и футболку и юркнул за занавеску грязной татью. В одну секунду она поставила его из победителя в самые жалкие парии. Марта вела себя, как самая распоследняя сука: притягивала, а когда жертва расслаблялась – отталкивала сокрушительным пинком.
С той стороны занавески выключился свет.
— Спокойной ночи.
Колывановский крючок снова зацеплялся ему за кожу.
— Спокойной ночи, — ответил непроизвольно Лужин, и более в силу присущей ему от рождения деликатности. Пока он не научился еще играть по её правилам. В противном случае – просто промолчал бы.

Едва стал он засыпать – она снова юркнула к нему, в лужинскую кровать уже.
— А ты бы мог сделать то же самое у меня в отделе? Что и Швондер? Всю эту туфту?
Лужин выронил изо рта жвачку от изумления.

«Отчего не помочь хорошему другу?»
— Чтобы ты понимал, Владимир: это не от того, что мы любовники, — сказала она, перевернувшись и улыбнувшись, и поцеловав Игоря в губы, — просто вчера мне снизошел с небес голос нанять тебя. Я узнала её. Это была Блаватская в образе енота.

Конец первой части.

Органик, как маркетинговый ход

Standard

Большинство людей в Америке помешано на органике. И покупают в магазинах только органик, то есть, такие продукты, которые выращены без использования синтетических удобрений. При этом понятно, что никто не сможет ничего вырастить вообще без удобрений и микроэлементов, в идеально чистой среде ничего расти не будет, растения без удобрений существовать не могут. Поэтому производители органика заявляют: наши овощи, фрукты и ягоды выращиваются не вообще без удобрений, а с использованием натуральных удобрений, в основном, навоза.

Отлично, давайте посмотрим, для чего в землю добавляют навоз? Основной элемент, который жизненно необходим растению, и который содержится в навозе – это азот. Количество азота, которое попадет конкретно в этот огурец из навоза, установить совершенно невозможно. Потому что навоз бывает куриным, бывает коровьим, он может быть свежим, может быть перепревшим, а может быть уплотненным, там может быть много или мало соломы, его хранение и внесение в почву возможно разнообразными методами. В результате всего этого можно только приблизительно установить, сколько азота попало в конкретное растение. Может недостаточно, а может такая лошадиная доза, от которой вы коньки отбросите.

Неорганическое, синтетическое удобрение, из которого получают азот – это аммиак. Его добавление в почву контролировать в разы проще. Взяли, развели, сколько надо, и ввели в землю. Очевидно, что такой способ в разы менее опасный, и отравиться при использовании синтетических удобрений гораздо сложнее.

Какие еще удобрения используют при обработке растений? Пестициды. Их используют всегда и везде, пестициды тоже разделяются на органические и неорганические. Поэтому, когда утверждают, что в органике нет пестицидов – то это миф. Без пестицидов ваше растение банально не выживет, его сожрут сорняки, насекомые вредители и грызуны.

Поэтому органик, на самом деле – просто маркетинговый ход, на удочку которого попались миллионы потребителей, ведущих здоровый образ жизни. Особой разницы для организма между органиком и неоргаником не существует. Наш организм получает такое количество химических веществ и элементов из окружающего мира с водой, с воздухом, с продуктами питания, которыми кормят в кафе и ресторанах, из наших грязных рук, из фастфуда, от выхлопных газов, от алкоголя или табачного дыма, что разделять пищу на органик и неорганик, и тратить в два раза больше денег на продукты – по меньшей мере, смешно.

Ни спрятаться, не скрыться

Standard

Живя в России, я не боялся спорить на политические темы. С кем только я не ругался, отстаивая свою гражданскую позицию, доказывая, дискутируя, переубеждая. Здесь, в Америке, я опустил руки. Столько путинистов, сколько здесь, я не встречал даже в России. Это какой-то пиздец, извините за выражение. Большинство украинцев, которые меня окружают – обожают Путина, поддерживают Путина, любят Путина и рассматривают Путина как средство получить вид на жительство и гражданство. Мало того, что большинство россиян здесь – это обожающая Вазелина вата, так и большинство украинцев, живущих в Калифорнии и ждущих статуса, паразитируют на войне на востоке. Это главный тренд.

Все украинцы, ждущие теперь политического статуса, плачут миграционным офицерам, как их распинали со снегирями. Все они – беженцы, блядь. Всех их ущемляет хунта, фашисты, бандеровцы. Все они уловили удачный тренд – Трамп любит Путина, и на этом можно умело сыграть, чтобы получить вожделенный грин-кард. Никаких иных вариантов на интервью у них нет. Поэтому они – путинисты. Большинство фейковых российских беженцев тоже уловили этот статус: Трамп любит Путина, поэтому нужно идти другим путем: вместо приверженности либеральным ценностям мы разыграем религиозную карту. От этого мутит и хочется бить им всем морды: и русским и украинцам, всей этой совковой гнилой гадине.

Я боюсь уже признаваться в том, что я – непримиримый путинский противник. Это вредит везде: на работе, при аренде жилья, в любом общении, какое только возможно. Я чувствую себя изгоем, когда все кругом общаются со мной, рассказывая, как Окурок опять всех переиграл, как Россия встает с колен, как Коленоразогнутая опять нагнула Украину – это звучит отовсюду, из всех щелей, из каждой глотки, которая не может даже представить, что я поддерживаю Украину. Евреи, удравшие из СССР от антисемитизма, стали теперь самые завзятые путинисты, и я не могу понять – как?!

Среди русскоязычного пролетариата из России и Украины я не встречал НИ ОДНОГО человека, который бы выступал против Путина. Это какой-то кошмар, я ничего не понимаю, как это возможно? Украинцы мало общаются со мной, потому что я – русский, но и среди них полно ваты, самой злобной и упоротой, однако они не ссорятся с ней, потому что велико чувство национальной идентичности: вата – тоже украинцы.

Полтора года назад мы приехали на туссовку в Силиконовой Долине, где собирали деньги на АТО. Было много людей. В числе прочих вижу персонажа: парень лет двадцати пяти, из Украины. Сцепились с ним, он был ярый запутинец. Но украинец! Все его приветствовали и общались с ним, заглядывая снизу вверх. Оказалось: какой-то из местных олигархов. Приехал снять бабу, клеился ко всем, предлагая просто поебаться. Девицы отнекивались, отсмеиваясь. Физиологически это такое ничтожество самого неприглядного вида. Я узнал после, что вата, узнал бы раньше – быть ему битым. Но все с ним ручкались, потому что – богатенький. Пресмыкание самого гнусного пошиба перед баблом. И такая мерзота – повсюду.

От всего этого гнилья воротит, хочется сторониться. Но, как ни крути, через знакомых, друзей, коллег, опять выходишь на эту вату. Она – всюду. Из всех щелей лезет. Не знаешь, куда бежать, казалось бы, удрал на конец света – а она – тут как тут, вылезла, нежится на солнышке. Везде русский мир, никуда от него с спрятаться, даже в Америке.

Отец и сын

Standard

— Сына!
— Чево?!
— Хочешь денег по легкому заработать?
— Сколько?
— Ну, 5000 евро? Или больше.
— Ну… Можно.
— Короч, пойдешь завтра на митинг. Против этой ее, как там. Забыл, зараза. Коррупции.
— Чево?!
— Пойдешь и Медведа, значит, поругаешь. С Навальным.
— Батя, ты серьезно? Ведь Навальный – агент Госдепа!
— Не ссы.
— А как же ты? Тебе разве не влетит? Ты же депутат Госдумы?!
— Не боись. Потом в Америку через это дело удерешь.
— А если меня менты побьют?
— А ты на столб влезь. Вот и не побьют. И кричи оттуда хуйню какую-нибудь. Вроде «денег нет, но мы держимся».
— Ахахаха.
— И кроссовки старые возьми. Повесть на столбе для приколу.
— Можно. А деньги когда?
— Это потом. Навальный в Брюссель сгоняет, и все баблосы выиграет. Каждому депутату по 5000. Но мы-то сами идти не можем. Поэтому детей велено отправить. Он, значит, суд выиграет, сюда исполнительный лист пришлют, а через полгода из бюджета нам и перечислят.
— Пап, а может, маму отправим?
— Нет, маму тоже светить нельзя. Никто не поверит. А вот вы – это святое. Опять же, конфликт: отцы и дети. Слезинка ребенка, новое поколение. Потом сам депутатом станешь, скажешь: я тот, который на столбе сидел. Все сходится.

Страшная тайна

Standard

Когда над Москвой опускается глубокая ночь, и становится темно, как у Христа за пазухой, Алексей Навальный осторожно открывает один глаз, затем – второй, а потом – третий, и тихонько встает с кровати, чтобы не побеспокоить жену, Юлю. Он неспешно проходит на кухню и открывает холодильник. За коробками с тортами и колбасой – взятками и ворованными у собутыльников бутылками блестят никелем цифры кода на маленькой дверце. Навальный неторопливо набирает пароль «Путин хуйло» и отворяет секретный сейф.

Внутри всего только три предмета: пистолет, из которого убили Джона Кеннеди, орден «За заслуги перед Отечеством тринадцатой степени» и маленькая бархатная коробочка. Алексей бережно вынимает коробочку, отворяет её. В ней – сафьяновый мешочек. Он развязывает мешочек так, как будто оттуда должна выскочить индийская кобра и вытряхивает на ладонь содержимое. Это – удостоверение. Красная кожа с тиснеными золотом буквами.

Навальный открывает красную корочку. С фотографии смотрит на Навального Навальный с усами. На плечах фофудьи — эполеты Третьего Кавалерийского Императорского полка. На боку – сабля. Из-под фуражки выбивается рыжий чуб. От форменного ремня к сапогам со скрипом – три генеральских лампаса. На ногах – шпоры. Между ног – конь. Сбоку буквы: «Гвардии старший Агент Кремля Алексей Анатольевич Навальный». Печать кремлевской канцелярии. И подпись с характерным росчерком: Дмитрий Медведев. Поверху лба большими сиреневыми буквами: «СТРОГО СЕКРЕТНО. БЕЗ ПРАВА НОШЕНИЯ ЭПОЛЕТОВ, САПОГОВ И САБЛИ».

С печалью смотрит Навальный на свое тайное удостоверение. Никаких бенефитов и преференций не дает ему это почетное секретное звание. Никак не воспользоваться ему пенсией, которая ежемесячно начисляется на банковский счет на Каймановых островах. Никакой, казалось бы, выгоды ни ему, ни его детям. И нет даже бесплатного проезда в метро. И только после смерти, когда рассекретят через 99 лет архивы ФСБ, его именем назовут комету или кратер на Луне – на худой конец. Навальный с грустью улыбается этой мысли, прячет удостоверение обратно в мешочек, мешочек – в коробочку, а коробочку в сейф. Достает коньяк, наливает себе пятьдесят грамм и залпом выпивает. Звон бутылки, возвращаемой обратно в холодильник, будит жену, Юлю. Она открывает один глаз, и смотрит пристально в потолок. Где-то там, далеко в небе, вокруг четырех ярко синих солнц, крутится ее родная планета…

Относительно Навального

Standard

Насчет Навального. Я терпел, терпел, да не вытерпел. Представьте себе человека, который, прочитав роман, кидает его в гневе об пол.

— Черти что! — орет он. — Как у автора только руки поднялись такое писать? Сволочь и подлец! Почему главный герой – блондин, а не брюнет, как я люблю? Отчего действие проходит в Парагвае, а не в Тибете? Зачем он ту блондинку застрелил, а не отравил? И почему-то в конце, а не в середине? Гулял бы в Париже, а не в Лондоне. Для чего у него бэнтли, а не феррари? Я больше феррари люблю. Часы – золотые? Окна спальни – на восток? Все, от первого до последнего слова, буквально все – вовсе не так, как мне нравится! Ненавижу такой детектив, ну, его – в баню. А хочу только такой, в котором все, от первого абзаца до последней запятой – по-моему! Несите мне такой. А другой – в печку!

Ему на это, может быть, умный человек скажет, что никогда он такой книги не сыщет. Такой просто не бывает. Не выдумали еще. А хочет такую – пусть сам себе пишет. Не нравится ему кандидат – пусть сам идет на выборы. Он от такого предложения еще пуще кричать начнет: и нет смысла, и народ дурной, и никто его не пустит. Короче, одну проблему подменит другой – как софист тезис.

Так и тут. Не может человек, которого мы видим, нам всем угодить. Не бывает такого. Что-то всегда в нем будет кому-то отвратно: рост, вид, костюм, запах изо рта, или из образа мыслей какой-то сегмент, кусок какой-то. А так, чтобы, вот, все не то – так не бывает. Это, скорее, психическое отклонение.

С этим последним больше всего проблем, ведь всякому ясно, что точного соответствия нашим идеям мы никогда и ни в ком не сыщем, чтобы попало в точку. Мужей и жен таких не бывает, чтобы все идеально сходилось. Чего же вы от кандидата хотите? Даже наоборот, если кто такого найдет, что идеально, то надобно тут уже об умственном и душевном состоянии избирателя беспокоиться: такой же именно клинический случай мы видим с восьмьюдесятью шестью процентами населения.

Отчего в умах людей кандидат в президенты должен быть бог или мессия? Он вообще ничего не должен: тьфу на него, и растереть. Не надо на него совсем молиться. Пришел, поработал, получил свой гонорар и – свободен. Хорошо отработал – еще можно четыре года. Плохо – выбираем следующего. Тут основной принцип – ротация. А не какого он роста, это – дело десятое. В рот ему смотреть не надо и боготворить нет надобности.

Потому странно теперь наблюдать, как людей корежит, что в президентскую гонку включился Навальный. Нет никого другого, радуйтесь хоть этому. Нравится, не нравится; вы что, в картинной галерее? Плох, хорош, все это дело десятое – потому что не до жиру. Если так выбирать – то сидеть вам, дуракам, с несменяемой властью до морковкина заговения! Говорит не то, что хочется? Помилуйте! Всяко лучше говорит, чем Путин. Что он там наруководит – это уже после обсуждать будем. Чего сейчас-то блажить на ровном месте? А то голосят оракулы, как все будет. Да никак не будет. Даже бог не знает, как будет: потому что миллиарды комбинаций возможны. Нет никакой вовсе альтернативы: примите хоть эту. Когда жрать вовсе нечего и дают булку ситного, зачем же её в канаву кидать, выебываясь, что только черную икру едите? Так с дуру с голоду подохнете.

Как я работал грузчиком в США

Standard

Поскольку дишвошером, т.е. мойщиком посуды на 39 пирс меня не взяли, несмотря на то, что я выполнил всю обязательную у них процедуру: сходил на собеседование, заполнил сто пятьдесят миллионов граф на сайте, где сообщил всю информацию относительно своих дедушек и бабушек, сидевших в фашистском плену, составил и отправил подробное резюме, позвонил по телефону, чтобы уточнить о своей судьбе, моя кандидатура оказалась, увы, невостребованной. Тогда я плюнул, и решил стать в Америке грузчиком. Я чувствовал себя Джеком Лондоном, которому нужно опуститься на самое дно, чтобы выйти из этого ада уже сложившейся творческой личностью.

Потому я позвонил по объявлению «требуются грузчики». Человек на том конце провода долго узнавал у меня все нюансы моего попадания в США, как будто он нанимал меня не на склад, а сотрудником в ЦРУ, или намеревался передать мне заказ на устранение конкурента, вместе с пистолетом и глушителем. Уважаемые товарищи новые иммигранты, имейте в виду, устраиваясь на работу, из вас тут всю душу вынут, узнавая кто вы, откуда вы, что вы тут делаете, зачем приехали, с семьей ли, насколько долго, есть ли у вас девушка, и если нет, то почему, кто ваши родители, бабушки и дедушки, и не знаете ли вы, случаем, вашего однофамильца из Бердичева? Нет, не знаю.

Видимо, мои ответы вполне удовлетворили Бориса, и потому он пригласил меня на встречу. Я сел на автобус и поехал на склады, которые тут находятся к югу от даун-тауна. «Привет», — сказал он. «Здравствуйте», — ответил я. «Плачу кэшем $9 в час (при официальных $13), десятичасовой рабочий день, и без обеда. Работа с 8 утра до 18». «Годится», – согласился я на эти чудовищные условия. «Выдержишь?» «Я боксер». «Ок». С понедельника я приступил к работе.

Поставили меня в колбасный отдел, это холодильники, где мне пришлось весь день кидать ящики весом под пятьдесят килограммов. Это был второй склад в Сан-Франциско, в который прибывала со всех концов мира, в том числе из России, продукция для русских магазинов. С понедельника начиналась самая адова работа. Приходило несколько автомобилей, которые мы спешили разгрузить. Палеты с грузом снимались автопогрузчиком, потом подходили грузчики с джек потами – это электрические погрузчики, мы брали палеты и развозили их по складу. Другие рабочие собирали палеты для магазинов. В руках у них были бумаги со списками товаров.

На палет сгружается сначала колбаса, снизу, потому что она тяжелее всего, затем сверху ставится стекло, какие-нибудь, баклажаны по-грузински, потом идут печенья, зефиры, чаи, и сверху – торты, Киевский или аналоги. Палет вывозится к выходу, на коробках пишется название магазинов, например «Самовар», привет, Алекс! К палету идут рабочие, и начинают обматывать его пленкой, чтобы коробки не свалились в процессе перевозки. Затем – в машину и развозить по всей Bay Area.

Но я был лишен счастья прохлаждаться на этой работе. Меня кинули на холодильник. Дима, мой старший, дал мне пояс: «Надень, иначе сорвешь спину». Грузчики, работающие на тяжелых ящиках, надевают пояса, чтобы не надорвать поясницу. Потом я вошел в холодильник. Тут нужно снимать с полок старые ящики, и ставить сначала новый товар, а потом уже – старый продукт. Спервоначалу очень непривычно, не рассчитывая силы – взмокнешь до костей, а потом – продрогнешь от ледяного холода. Без шапки работать нельзя, не только потому, что простынешь, а и потому, что бьешься головой в металлические стеллажи.

Перекусы и перерывы тут спонтанные и внезапные. Когда один командует «пойди, попей чаю», другой кричит: «ты что прохлаждаешься? Иди, помоги такому-то». На стол и в холодильник выносят просроченный продукт, который грузчики едят: колбасы и консервы. Иногда начальником проводится ревизия – не вынесли ли в холодильник непросроченный продукт? Мы живо обстебали с Тарасом это нюанс, предположив, что наш организм через некоторое время уже не будет принимать нормальную, непросроченную пищу. «Это непросроченное?» – в ресторане. «Нет». Блюем.

Сколько ты там просидел в холодильнике – никого особенно не волнует, и в какой-то момент ты понимаешь, что если ты сам себя не спасешь – то никто тебя не спасет. В каке-то моменты я чувствовал себя узником ГУЛАГа, который должен мухлевать, прятаться, филонить, туфтить, ну потому что ведь невозможно сидеть десять часов в холодильнике – ты просто сдохнешь там.

Чудовищно низкая оплата труда приводит к тому, что люди здесь воруют массовидно. Ближе к концу недели, под вечер, когда начальство разъезжается, начинаются крысиные бега. Некоторые старые грузчики, которые здесь на правах дембелей, вбегают в цеха и выносят из-под полы палки колбасы, икру, балыки. Воровство заразительно, украл один – начинают воровать другие. Наглость, с которой они это делают, просто удивительна. Хочу заметить, что не все позволяют себе это. Некоторые грузчики, давно уже работающие, смотрят на это с некоторой иронией и с чувством глубочайшего внутреннего достоинства, полагая невозможным для своей совести воровать. Воруют, к слову сказать, самые ничтожные и наглые. С одним из таких мне пришлось ранее столкнуться: он как-то раньше стащил у меня погрузчик весьма скотским образом. Слово за слово – повздорили с ним за стеллажами. Он полез на рожон, я пообещал ему выбить все зубы. Видели бы, во что он преобразился! Где сядут, тут и слезут.

К концу дня с непривычки выматываешься. Возвращаясь обратно с работы, я чуть не блеванул в автобусе. Всюду мне мерещился запах колбасы. С утра – снова на склады. В шесть подъем, помыться, побриться, и ехать на работу, чтобы в восемь стоять перед воротами. Вторник уже попроще, в среду – работы еще меньше. В четверг уже идет подчистка всего. Остатки товара расставляются на ранее отведенные места, склад готовится к понедельнику, в который завозится новый товар. И с понедельника – новая адова неделя. Через неделю я втянулся. Девяносто долларов в день – хорошая зарплата для студента без разрешения на работу, но удивительным образом этой работы не чураются и люди, прожившие здесь пятнадцать лет, с американскими паспортами.

Никакой техники безопасности на складе не соблюдают. Джек пот может наехать тебе на ногу, как, например, случилось со мной. Полстакана крови вытекло в кроссовок, меня спасло, что он был кожаный – спасибо итальянскому городу Флоренции, где делают чудесную обувь. Теперь он никуда не годный – подошва оторвалась нахуй. Нога не сломалась – и слава богу! Я перетерпел боль и делал вид, что не хромаю. На другой день я уже вполне умело управлялся с погрузчиком.

Работают на складе только русскоязычные: из России, Украины, Белоруссии. Про политическую атмосферу на складе вы меня даже не спрашивайте. От последнего грузчика до хозяина – это сторонники Путина и Трампа. Киселев с Соловьевым с первого канала и в подметки не годятся водителям с их авторитетной риторикой относительно геополитической ситуации в мире. Уебав из России от этой социальной страты, я тут снова ее встретил во всей красе и великолепии. Впрочем, к чести сказать, на эти темы говорят мало – просто времени нет. Да, и к слову сказать – все тут поголовно политические беженцы. Неполитических тут никого нет. Сто процентов этих политических поддерживают тут Путина.

Три недели спустя нас вызвали к начальнику, пожали руки, рассчитали и сказали, что мы больше не нужны, потому что нас взяли слишком много. Четверых уволили. Ок. Свою долю Джека Лондона я получил. Вместе с тем, я хочу сказать, что к людям, которые меня окружали на складе, я испытываю самые теплые и дружеские чувства – они реально помогали, подавая руку дружбы в этих концлагерных условиях. Мне постоянно подсказывали и помогали, объясняя, что и как делать. Грузчики кругом относились к тебе, как к товарищу, попавшему в гитлеровский концлагерь, которому нужно пособить, потому что хозяин — враг, а ты — друг. Самое поразительное, что такие скотские условия создали люди, сами претерпевшие от фашистов в освенцимах.

Про ностальгию, или почему в Твери иногда лучше, чем в Калифорнии

Standard

Неоднократно слышу от людей, никогда не имевших опыт иммиграции, разговоры о ностальгии, которыми они пытаются обосновать поведенческие мотивы тех, кто возвращается обратно. В этом, как мне представляется, склонность проецировать свои собственные представления об иммиграции. Я лично не понимаю совершенно смысла понятия «ностальгия», впрочем, как и понятия «духовности». Это, как мне кажется, совершенно архаические термины, связанные с мифологическим типом мировосприятия. Никогда никакой ностальгии я не испытывал и даже не понимаю, в связи с чем ее можно испытывать? Тяготение к березкам-лужочкам – эта какая-то чушь и глупость, сродни разговоров об особом русском пути или менталитете.

То, что люди, не имеющие опыта, выдают за ностальгию – это элементарная неустроенность, которая раздражает и мешает плодотворно работать. В прежних условиях у эмигрировавшего человека не было никаких проблем для творчества. В нынешних необходимость ежедневно думать о хлебе насущном постоянно отвлекает и мешает делать свою работу, то, что считаешь нужным и важным. Некоторые уверяют, что этот путь каждый иммигрант должен пройти, дескать, таковы правила переезда. В особо циничном виде это звучит как «необходимость съесть свою бочку дерьма». При этом не учитывают, что если человек, переехавший из России, работал там на стройке разнорабочим, то переезд в США для работы на стройке ничего принципиального в его жизни не поменяет.

Ситуация меняется, когда из России в США переезжает режиссер, или актер, или художник, или ученый, который идет работать на ту же стройку. Очевидно, что реализовать свой потенциал ему в таком случае будет затруднительно. И никакие общепринятые «бочки с дерьмом» ему не помогут. Хоть бочку съешь, хоть две.

Заниматься поденщиной, чтобы впоследствии в свободное от работы время реализовать себя – это бессмыслица, высмеянная в к/ф «Берегись автомобиля», когда Ермоловой предлагают работать у станка на фабрике, а в свободное время играть в любительском театре. Такой автор никакого творческого продукта после десятичасового физического труда производить не будет. Проще, как Артюр Рэмбо, в двадцать лет бросил писать стихи, и уехать в Африку выращивать кофе.

Отсюда следует тривиальный вывод для поздней и творческой иммиграции, с которым никто не хочет смириться из какого-то упрямства, внутреннего тщеславия и боязни выглядеть в глазах окружающих неуспешным в этой самой иммиграции – никуда не уезжать. Создается порой ощущение, что люди впряглись в лямку какого-то стандартизированного карамельного шаблона, и боятся признаться, и прежде всего – сами себе, что все совсем не так радужно, как они себе напридумывали про кисельные реки и молочные берега. А между тем, реальность такова, что в России гораздо проще реализовать свой творческий потенциал во всех смыслах: и дешевле, и шире охват аудитории, и легче организовать творческий процесс. Не стоит забывать, что в США многие вещи чрезвычайно забюрократизированы, и фактически вся деятельность – лицензирована. Вы не можете работать электриком или сантехником, массажистом или воспитателем в детском саду без лицензии.

И в этом смысле пропагандистские статьи о преимуществах жизни в Твери по сравнению с Калифорнией, не выглядят такой уж дикостью.

Бизнес по-русски, или как зарабатывать на стариках в США

Standard

Почему русская Америка так любит воссоединение семей? Да потому, что это выгодный бизнес. На родственниках в США можно заработать. Делается это так.

Русский американец выписывает в Калифорнию из Крыжопинска престарелых родителей, которые уже не могут самостоятельно ходить. Здесь для них требуется сиделка, услуги которой оплачивает американское государство.

Предприимчивый сын просит племянника оформиться фиктивно по уходу. Тот идет в специализированное заведение, где его регистрируют, как сиделку, и где ему выплачивают по минимальной ставке за 8 рабочих часов в день. Максимально, со всякими допустимыми по законодательству переработками и выходными, на круг выходит около $3000. Опытные сиделки знают, как и где нужно приписать туфты, чтобы насчитать по максимуму.

Затем сын дает объявление на русскоязычном сайте объявлений, где всегда можно нанять нелегального иммигранта, беженца с Донбасса, который спасается в Америке от украинской хунты. Такому беженцу можно платить $1500-2000. Работает он не 8 часов, а 24 в сутки, потому что ему предоставляется в виде бонуса шикарная для Сан-Франциско услуга – жить вместе со стариком, то есть экономить на жилье. Которое тут – одно из самых дорогих в мире.

Все трое прекрасно находят общий язык: папаша обожает Сталина, сын – Трампа, потому что тот против нелегальной иммиграции, а нелегальный иммигрант с Донбасса – Путина. Сын через племянника получает от США деньги на содержание отца, часть оставляет себе, а часть платит нелегалу.

С утра до вечера в муниципальной благоустроенной квартире, которую папаше выделило американское государство, орет Первый канал о том, как они раскатают Америку в ядерный пепел. Впавший в деменцию старик с наслаждением внимает Киселеву, беженец с Донбасса, проклиная старика, подтирает ему слюни и жопу. А сынок потирает руки: он получил $3000, дал сиделке $1500, $200 – племяннику, и заработал, таким образом, 1300. «Прав Задорный, — думает он с наслаждением, — какие, все-таки, американцы – дураки».