О традиционализме

Standard

Большинство людей в мире – традиционалисты и консерваторы. Ничего в этом необычного нет. Такие паттерны, как «семья, родина, бог, работа» являются для них фундаментальными философскими понятиями. Они верят в незыблемые ценности, потому что так – положено, и иначе нельзя. В том, что каждый человек должен построить дом, родить сына, посадить дерево. У всех должна быть семья, и она должна существовать вечно, по крайней мере, в течение всей его жизни. У каждого человека должно быть право иметь оружие, чтобы застрелить преступника, который полезет в твой дом. Традиционалисты всячески приветствуют смертную казнь, полагая, что «око за око» и «зуб за зуб» – принципы вселенской справедливости, которые не позволяют плохим людям расслабляться. Это нормальное и естественное состояние человека – хотеть, чтобы бытие не трансформировалось, и оставалось таким, каким ты в него вылез пятьдесят лет назад из материнской утробы.

В этом смысле ситуации, когда мир кардинально меняется, и становится иным, пугают традиционалиста. Например, морковка, которую он выращивал на своей ферме, становится все дешевле и дешевле, потому что новые технологии позволяют выращивать ее быстрее и в больших объемах. Его пугает кризис, который может лишить его работы, и который провоцируют алчные и жестокие корпорации. Его также пугают левые популисты, которые зарятся на часть его заработка, чтобы накормить на эти деньги голодранцев. Или, например, ему непонятны свободные отношения, в которых сосуществует все больше и больше людей вокруг: оказывается, жена-красавица может бросить его, и уйти жить к другому, или к другой. Или, например, его беспокоит поддержка ЛГБТ на уровне правительства, и тот факт, что его сын или дочь, вдруг, могут стать геями, и у них не будет правильной, в представлении традиционалиста, семьи. Или, например, в его штате узаконили употребления марихуаны, и ему неприятно думать, что его дети и внуки могут стать наркоманами.

Все это осознавать очень тяжело, и такой человек подспудно пытается как-то удержать и сохранить незыблемость своего шаткого положения. Потому, что от незыблемости напрямую зависит сохранение его ценностей: семьи, дома, жены, работы, детей. Самым прекрасным примером такого противостояния является конфликт отцов и детей. Первые тяготеют к традиционализму, а вторые – часто бунтари и свободолюбивые натуры. Они могут назло всем бросить учебу в школе, и отправиться куда-нибудь путешествовать, удрать в коммуну хиппи или пойти учиться не туда, куда хотели бы родители. Родители желали видеть сына дантистом или адвокатом, а он решил стать цирковым артистом или поэтом. В этом смысле церковь, например, является очень важной поддержкой для традиционалиста. Церковь, библейские заповеди или предписания норм ислама, строгие моральные ограничения часто составляют основу его жизни, не позволяют разрушиться ей, расползтись, расклеиться: «жена, да убоится мужа», «младшие должны слушать старших», «следовать обычаям предков» и проч. консервативные запреты и заслоны, которые гарантируют незыблемость неизменного состояния. Даже если жена или муж полюбят на стороне, ветхозаветные предписания помогут сохранить брак.

Поэтому, когда такому традиционалисту вдруг предложили в качестве президента Дональда Трампа, он обрадовался и с удовольствием ухватился за этого кандидата: в нем он нашел то, что полностью соответствует его убеждениям, его интересам и требованиям. И никакие аргументы, никакие доводы, никакие поступки или действия не убедят традиционалиста в том, что его выбор был ошибочный, потому, что даже если этот кандидат не выполнит своих обещаний, то традиционалист постфактум даст этому любое удобное обоснование. Главное свойство такого кандидата – предложить традиционалисту волшебный рецепт, а можно ли по нему сварить кашу – никакого значения уже не имеет.

И это свойство нового президента очень точно уловил доморощенный традиционалист российский: от умеренного консерватора, который против войны в Украине, но за «Крымнаш», до какого-нибудь православного изувера, вроде Стерлигова. Они распознали в Трампе свой идеал, и это верно было подхвачено путинской пропагандой: потому они и празднуют с помпой его победу, как свою собственную.

Для традиционалиста Трамп – символ движения вспять, как вечно молодой Путин, остановивший само время. Оно не движется вперед, оно замерло: сам президент не стареет, омолаживая свою внешность, не бросает своего президентского поста, воскресая, как Озирис, каждые четыре года (а теперь – шесть лет), и будет в должности президента, по всей видимости, вечно. Все развлекательные программы телепередач в России полны артистов, которые зрители помнят еще по Советскому Союзу, а воспоминания о СССР составляют основу государственной идеологии, и это неспроста – это позволяет вернуться назад, не в реальный «совок», а в выдуманное романтизированное прошлое «Кубанских казаков» или «Трактористов» – государственных мифологем советской истории.

Этот президент говорит о величие и патриотизме, о благе нации и народа, о предстоящих достижениях и новых победах. Он избавит от страхов и вызовов, которые бросает вечно меняющийся мир: у нас всегда будет работа, у нас всегда будет семья, наши дети тоже будут иметь семью и работу, мы не позволим раздуться мыльным пузырям, как в 2008, мы отменим медицинскую помощь тунеядцам, мы искореним преступность, и выстроим такую стену, через которую никто не заберется в наш изумрудный рай! Мы, как Платон в своем «Государстве», обретем формулу идеального государственного мироустройства: золотой век, три сословия, подбор брачных пар и спаривание по чертежам равнобедренного треугольника и проч. Снова великая! О, новый дивный американский мир! Виват!

И вдруг приходит какой-то идиот, который тут без году неделя, и начинает ругать все это великолепие. А у нас только розовые пузыри изо рта пошли от наслаждения. Немыслимо!

Почему Давос в шоке

Standard

В теории аргументации есть такой недобросовестный аргумент, который именуется «аргумент к авторитету». В «обратную» сторону он тоже работает. То есть, если последний лжец скажет, что Земля круглая и вращается вокруг Солнца, то ценность этой истины не пострадает от того, кто её озвучил: подлец, или человек безупречных нравственных достоинств. Поэтому, когда Чубайс сравнивает ситуацию в Давосе с ситуацией после кризиса 2008 года, то аргументы о том, что Чубайс – путинский менеджер, и потому никакую истину по определению изрекать не может, выглядят, мягко говоря, надуманно. Речь в его интервью идет о том, что фукуямовский «конец истории», который все с неизбежностью приняли, как торжество идей глобализации, как победу рыночной экономики над плановой (распад СССР), все это оказалось несостоятельно. Фукуяма ошибался. Человеческой цивилизации опять брошен серьезный вызов. Вектор опять поменял направление, движение сместилось в сторону национально-ориентированную, примером чего явилась сначала Россия, затем Великобритания, а теперь и США. И экономисты, и бизнесмены, и бизнес-управленцы, я не имею в виду ларечников «купи-продай», прекрасно понимают, чем чревато такое изменение вектора направления. Если ларечник полагает, что ввозные пошлины спасут американский автопром, то бизнесмен понимает, что через тридцать лет из такого автопрома получится АВТО-ВАЗ, потому что рынок без конкуренции нежизнеспособен. Поэтому бизнес в шоке: он пытается понимать, как функционировать в новых политических реалиях, где Трамп протягивает Путину руку. Не потому протягивает, что у Путина на него компромат с проститутками, а потому что полностью разделяет путинский национально-ориентированный подход, и полагает это панацеей и для Америки.

Алёшенька. 4

Standard

4

Артур не стал дожевывать пережаренный стейк, и отодвинул от себя тарелку.
— Так себе. Я тибон вкуснее делаю. Не умеют у нас готовить. Вот, в Париже…
Диана вздохнула, она никогда не бывала в Париже. Теперь на Артуре был темно-синий костюм и белая сорочка без галстука, а на ногах – желтые ботинки с острыми носами, под ботинками струились разноцветные, выкрашенные в десятки цветов, носки до самых коленей: этакий римский стиль. Выглядел он, безусловно, много лучше Алёшеньки, подумала она.
— Понимаешь, жить лучше в Париже, а работать лучше здесь. Знаешь почему?
— Почему?
— Потому, что тут лохов больше.
Он хмыкнул, перевернул бутылку, и долил в бокал Диане, которая все никак не могла доклевать свой салатик.
— Ты меня напоить хочешь?
— Вовсе нет! Но если покупаешь вино, бери чилийское. Потому что там лоза древнее. Все виноградные лозы в Европе погрызла филоксера. Это такая бактерия.
Диана задумчиво кивал головой:
— Хватит мне зубы заговаривать своими червяками. Говори, чего позвал?
Они оба давно уже перешли на «ты». Артур будто что-то вспомнил, вставил в рот зубочистку, и принялся ковырять в белоснежных своих зубах. Все, извлеченное наружу, он безжалостно сплевывал на пол.
— Ок. Ладно. У меня к тебе есть вопрос, но он довольно интимный.
— Ну?
Артур поглядел направо, посмотрел налево, наклонился к Диане и шепотом спросил:
— Он тебя когда-нибудь целовал в губы?
Диана вздрогнула и выронила изо рта лист салата.

— Заходи, присаживайся.
Тарас Тарасович разгладил свои усища, и сел против Алёшеньки, но не за стол, а рядом, на стульчик. По всему видать, чувствовал он себя не в своей тарелке. Так, как будто был любовницей, которая, наконец, набралась решимости сообщить любовнику, что им необходимо расстаться: мужу все это надоело, все эти дурацкие намеки, нечастые, но такие подозрительные её отлучки, а вчера вечером он просто подкараулил её у его дома. «Понимаешь, милый, вчера был скандал, он говорит, что если такая любовь, то держать не будет… А я, хоть и люблю тебя, но семья и дети, знаешь ли, все-таки важнее».
— Ухожу я на повышение, Алексей, — наконец, промолвил с трудом ТТ. — Да, ты, брат, и сам в курсе. Буду помогать нашим на востоке с нечистью биться. Туго тебе тут придется. Знаю, что отношения у тебя с Виктором Фёдоровичем – хуже некуда. Но ты уж держись. В принципе, он – неплохой человек.
— Плохой, Тарас Тарасович.
ТТ вздохнул и развел руками так, как будто видом своим давал понять: я не могу это комментировать.
— Если что, если уж самый крайний случай – дай знать, может, я что-нибудь придумаю. Ну, давай.
Алёшенька протянул ладошку и крепко пожал бывшему уже своему начальнику руку.

В комнату постучали. Девичья фигура на кровати оторвала голову от подушек и убрала со лба сухое уже полотенце.
— Маша, звонили из полиции, с тобой хотят побеседовать.
— Мама, я не могу теперь ни с кем разговаривать.
— Доча, это надо сделать. Для него.
— Я понимаю. Но я просто не могу… — девушка попыталась еще что-то сказать и закрыла лицо ладонями.
— Ну, солнышко мое, — мать села рядом. — Господи, сколько ты таблеток выпила?!
— Не знаю, мама…
— Боже мой!
— Шесть или семь.
— Ты с ума сошла!
— Я не могу так, — Маша заплакала.
— Давай, мы на завтра договоримся? На вечер? Там будет такой смешной человечек с тобой беседовать. Уполномоченный. Помнишь, по телевизору его показывали? В шапке.
— Гуманоид, что ли?
— Ну да.
— Хорошо, мама.

— Короче, есть такая жаба, называется «колорадская», самая большая в штатах, — Артур раздвинул руки, показывая, какая она огромная.
— А при чем здесь поцелуи?
— И она, эта жаба выделяет слизь, — Артур, казалось, не слышал её вопросы. — По-научному, 5-метоксидиметилтриптамин.
— Как? — переспросила захмелевшая уже Диана.
— 5-метоксидиметилтриптамин. Её соединяют с петрушкой и курят. И это самое крутое, что сейчас употребляют в мире.
— И?
— Так вот, Алёшенька выделяет со слюной такую же штуку, только круче в сто раз. Там не пяти-триптамин, а двадцатипяти-. А теперь подумай, почему он тебя не целовал никогда? Почему ты его никогда не целовала, можешь мне не объяснять, и так понятно.
Артур подленько засмеялся. Такой смех он отрабатывал у себя годами: бабам нравился гадкий смех.
— А сексом вы, конечно, в презервативе занимались?
— То есть, ты хочешь сказать, что он везде себя выделяет яд?!
— Не яд, а специфическое вещество, чрезвычайно дорогое. Которое можно использовать в медицине. А вот, что он выделяет отсюда, — Артур показал пальцем под стол, — это я сказать не могу. Возможно, что-то еще более фантастическое!
— А откуда ты все это знаешь?
— Я же – будущий фармацевт, а мой папа делает таблетки. Вообще, все это можно найти в отчетах. Ведь твоего Алёшеньку десять лет обследовали. Вдоль и поперек. Это все есть в интернете.
— О, Боже! — Диана ударила себя по лбу. — Он подсадил меня на себя! Господи, он же меня в пятку целовал! Я вспомнила!
— А понимаешь, почему? На человеческой пятке самый толстый кожный покров!
— Теперь ясно, отчего мне было так приятно…
Артур открыл счет, сунул туда карточку, и щелкнул, подзывая официанта.
— Диана, а теперь мы поедем ко мне. Потому, что ради науки тебя придется всю обследовать.
— Всю?
— Всю, всю. Мне клятва Гиппократа не позволяет тебя вот так просто отпустить.
Диана вздохнула: надо, так надо.

— Пиздец теперь пришел нашему чебурашке, — весело сказал Курицын, но никто не поддержал старшего лейтенанта в его радости. Сотрудники заходили в кабинет, кто успел – рассаживался, кто не успел – подпирал спиною стены. Совещание, которое проводил теперь уже Гонюкович, казалось, никогда не закончится. Виктор Фёдорович будто читал лекцию студентам, на которой половина группы непременно должна была заснуть. Вий монотонно зудел о том, что дисциплина в угрозыске совершенно никуда не годится, что он костьми ляжет, чтобы в отделах соблюдалась строгая субординация, что раскрытие преступлений напрямую зависит от выполнения требования устава, что он будет решительно бороться со всевозможными халтурами и злоупотреблениями на службе. Что губернатор одесской области, и даже сам пан президент… Завершая свое занудное выступление, новый начальник угрозыска еще раз напомнил, что кидание грязью в стену категорически запрещается. Все новости, что касались Алёшеньки и его отдела, были самого дурного свойства. Алёшенька, как самый быстропечатающий в управлении сотрудник, временно поступает под командование старшего лейтенанта Курицына. У того в отделе – завал, и Инопланетянинову надо помочь им допечатать более ста отчетов. Тем более, что он теперь остался совсем не при делах. Ибо материал о радиоактивном трупе велено передать воякам, это – их епархия. Пусть Мироненко возьмет все документы по нему и завтра дует в военную прокуратуру.

— Короче, — сказал Курицын Алёшеньке, который стоял перед ним со своим карасём в банке, — пойдешь сейчас в архив, в подвал, там нужно будет все отсортировать.
Алёшенька печально вздохнул, меньше всего он хотел теперь сидеть в холодном подвале.

— Слушай, Паша, я пойду теперь нелегально бабочек ловить. Ты меня не выдавай.
— Каких бабочек?
— Да я шучу. Пока дело не забрали, я иду встречаться с вдовой.
— Так ведь, все равно заберут.
— Да они не найдут ничего. Я почти уверен. Нет, не почти. Я точно уверен. И получится так, что мое тринадцатое дело окажется не раскрытым. Поэтому я буду заниматься делом подпольно.
— «Подпольно» не говорят.
— Хорошо, тогда я придумал новое слово.
— Алексей Петрович, я с ними попробую договориться, чтобы военные нас держали в курсе дела.
— Спасибо, Паша. И еще мне надо молока купить.
Мироненко с грустью посмотрел на своего понурого товарища: «интересно, а у гуманоидов бывают запои?» Все у Алёшеньки было теперь плохо: Диана от него ушла, дело отобрали, а самого Алёшеньку отправили под начальство самого лютого его врага. Сидеть в холодном подвале. Тут любой человек в запой уйдет, даже инопланетянин.

— Мироненко, куда это у нас чебурашка делся?
— Не понимаю, о чем вы.
— Ты знаешь, о ком я.
— Понятия не имею, пан старший лейтенант.
— Я его в подвал отправил, а он оттуда смылся. И рыба куда-то делась из банки. Дай-ка мне номер его сотового.
— Да кого?
— Да Алёшеньки твоего!
— А вы разве не в курсе, пан старший лейтенант, что у Алёшеньки телефона нет.
— Это почему?
— Да он ему без надобности. И в уставе не прописано обязанность операм телефоны иметь.
Курицын скорчил рожу и зло хлопнул дверью. Он был уверен, что телефон у Алёшеньки есть, но Мироненко из вредности не дает его номер. Как такое может быть, чтобы у современного человека не было телефона? Такого быть не может.
И он пошел напрасно искать его по всему управлению.

— Ты лежи, а я тебя сейчас обследую.
Она закрыла глаза, будто ребенок, который считает, что если ты не видишь реальность, то и реальность тоже не видит тебя. Он расстегнул ей на спине лифчик и принялся массировать плечи, позвоночник, обе лопатки, поясницу, крестец. Руки его спускались все ниже и ниже, гладя и лаская кожу её, пока не достигли, наконец, пятой точки. Он взял её ягодицы крепкими своими пальцами, сжал их, и резко раздвинул.
Диана делала вид, будто спит…

Алёшенька. 3

Standard

3

Алёшенька вошел в кабинет, в руке у него был пластиковый пакет с водой и карасем внутри. Он выплеснул содержимое в банку на подоконнике. Рыба заметалась, обследуя свое новое жилище. По Инопланетянинову можно было часы сверять, он приходил на работу ровно в 8.57.

Прежде Алёшенька появлялся на рабочем месте в 8:59, но однажды Тарас Тарасович, будучи в дурном настроении, сделал ему отчего-то замечание об опоздании. Придирка совсем вздорная, и подчиненный стал спорить, что явился вовремя. Начальник был не прав но, не желая признаваться в том, выдумал своеобразно необходимость быть на рабочем месте ещё раньше:
— Если ты приходишь за минуту до начала трудового дня, то у тебя просто не остается времени на то, чтобы приготовиться к работе. А в девять ноль ноль ты должен уже за столом сидеть, а не аквариумом своим заниматься.

Хорошо. После того случая Алёшенька стал приходить за три минуты заблаговременно. Раздевался, выплескивал рыбу, доливал в банку свежей воды и садился за стол, даже если ему и нечего было там делать. Это был у него такой непременный ритуал. Посидит недолго, подперев голову, и выходит из-за стола по делам.

— А ты мог бы вынюхать?
— Я, Паша, не собака.
— Не так сказал. В смысле – телепатически?
— Я просто зеленый человечек, который работает в угрозыске.
— Ты мог бы походить вокруг, вдруг еще где «фонит»?
— Конечно, я понимаю, что вам всем хочется водить меня на поводке, как собаку-сыщика. Чтобы я вынюхивал везде, где они еще могли облучиться?
Алёшенька засмеялся, Павел тоже засмеялся.

— Итак, Паша, что мы имеем?
Оперуполномоченный стал читать:
— Обезображенный труп с радиоактивной ампулой. Смерть наступила около месяца назад от ударов тяжелым предметом по голове. Ампула была зажата в пальцах. Место осмотра преступления…
— Посмотри по картотеке пропавших? Какой возраст?
— 20-25 лет.
— Самое простое было бы найти, кто еще облучился. Потому, что ампула – либо жертвы, либо убийцы. Если убийца имел с ней дело, то на нем тоже есть полониевые следы. А теперь – давай думать.
Алёшенька подошел к стенке, прислонился к ней своей огромной головой в меховой шапке и закрыл глаза. Дверь резко распахнулась, в кабинет заглянул Костик, водитель:
— Я детей привез.
— Всё. Думание отменяется. Я поехал вынюхивать, а ты – допрашивай.

— Я тебе апельсинов принес, Галя.
— Это мандарины, Алёшенька.
— Вот, я вечно путаю! А мандарины считается?
— Считаются. Ещё даже лучше.
Алёшенька сел на кровать и посмотрел на Галю с удовольствием. Странное было чувство, как будто он снова очутился дома, так было ему хорошо подле. Галя была, конечно, совсем не такая красавица, как Диана. Слегка полноватая, румяная, чернобровая, но такая домашняя, что притягивала Алёшеньку к себе будто каким-то магнитом стократ сильнее Дианы.

— Что там у вас нового?
— Вий лютует.
— Да почему Вий-то?
— Потому, что «Виктор» сокращенно. Да ты видела, какие у него мохнатые ресницы?
— А ТТ куда делся?
— В командировку. Как ты тут?
— Обследуют.
— А давай-ка я ещё лучше обследую. Алёшенька приложил ладошку ей на лоб. Галя откинулась на подушку и закрыла глаза. Он отнял руку, быстро и незаметно послюнявил кончики всех четырех пальцев, и приложил снова ей к голове. Галя вздрогнула.
— Что это?
— Лежи, лежи. И глаза не открывай.
Приятное тепло двинулось по всему её телу. В воздухе запахло вдруг малиной, и Галя странным образом почувствовала, что сама превращается в огромную ягоду…

— Ну, Дианочка, давай ещё два подхода?
— Я больше не могу.
Тренер вздохнул и отошел от неё, видя, что ученица теперь уткнулась в свой айфон, и никак больше на тренера не реагирует.
— Девушка, а можно с вами познакомиться?
— Нет, нельзя, — ответила Диана, не поднимая глаз.
Она сидела в фитнесе на резиновом шаре, раскачиваясь, и строчила себе в телефон. Человек не отходил от неё.
— Вы так упадете.
— Ну, что ещё?
Перед ней стоял улыбающийся красавец в навороченном белоснежном спортивном костюме. Иссиня-черные волнистые волосы струились по его широким плечам. В руках он крутил брелок от мерседеса.
— Вы же ведь Диана?
— И?
— Меня зовут Артур. И я не клеюсь.
— Но именно это и делаешь.
— Отнюдь. Я хочу поговорить с вами по одному очень важному делу, и оно – совершенно не то, о чем бы вы могли подумать.
— ?
— По поводу вашего друга Алексея.
Диана неловко двинула попой и полетела с шара на маты.
— Ну, вот, я же предупреждал.
Артур подал ей руку, помогая подняться.

— Но как ты угадал? — спросила Галя.
— Понятия не имею. Интуиция. А, кроме того, ведь, чего я к вам сюда летел?
— Чернобыль?
— Ну да. Ведь у нас нет радиации вообще.
— Вообще нет радиоактивных элементов?
— Нет, у нас на планете нету.
— А какая она вообще, ваша Земля?
Алёшенька улыбнулся, соскочил с кровати и стал расхаживать взад-вперед, размахивая своими четырехпалыми ладонями и рассказывая Гале о космосе…

— Ты где это гуляешь?
— Кидал грязь в стену.
— Опять?! Я же запретил вам, гражданин лейтенант, кидать грязь в стену!
— Я пошутил, Виктор Фёдорович. Я по моргам ездил, потому что оперуполномоченный Мироненко детей допрашивал. А мне по инструкции нельзя в кабинете, когда дети.
— Кого искал?
— Вынюхивал.
— Что у вас там?
— Сплошная радиация.
Гонюкович махнул рукой, дескать, ступай: добиться от Алёшеньки было ничего решительно невозможно. Он вошел в кабинет, Павел ел вареное яйцо и хлеб. В стакане с подстаканником плавала в чае долька лимона. Он с большим удовольствием ел бы сейчас сало, но сало есть при Алёшеньке было категорически запрещено.

— Бон аппетит.
— Мерси.
— Давай, ты доешь, и расскажешь.
— Я уже все.
Мироненко стряхнул крошки на ладонь, а оттуда – в рот, и ознакомил Алёшеньку с результатами беседы. Ребята играли, видят – из канавы ботинок торчит. Поворошили – а он на ноге. Позвали взрослых. Там дожди размыли, труп был слегка землей присыпан. Ничего важного сообщить не могут.

— Может, устроим шторм в мозгах?
— Мозговой штурм?
— Ага. Смотри, Паша. У него ампула была в руке. Не в свинцовом контейнере, не в специальной упаковке, а в руке. Это означает: четыре варианта. Номер один…
— Говорят «первое».
— Хорошо. Номер первое.
Паша старательно записывал все, что говорил Алёшенька. Тот научил его так делать: «Вы, люди, когда слушаете, то часть информации не слышите, теряете. Особенно женщины. А потом ты читаешь снова, и видишь, чего не заметил раньше. А лучше два раза перечитать, или даже три. Поэтому всегда пиши».

Павел вдруг отложил ручку:
— Я думаю, что эта ампула еще где-то погуляла. Её могли использовать, чтобы устранить кого-нибудь. Например, вставить в стул Гонюковичу, чтобы он медленно угасал.
— Я тоже так думаю, но это не доказанный факт, — согласился Алёшенька.
Зазвонил телефон.
— Мироненко – на опознание.
— Я поехал.
— Давай, дуй. Я пока отчет напечатаю.

— Виктор Фёдорович, а я думаю, что дело тут нечистое.
Гонюкович любовно поливал в кабинете своих деточек. У него была просто страсть к разведению роз. На подоконнике у врио главы одесского угрозыска стояли красно-черная чайная Боркороле, будто специально выкрашенная в цвета Правого Сектора, плетистая Фламентанц, Патио и несколько Шрабов. Позади своего командира мялся старший лейтенант Курицын, которого Алёшенька называл «правой ногой» Гонюковича.
— Говори.
— Чебурашка же каждое утро приходит на работу с рыбой себе на ужин.
— И?
— И я подумал: а где он её берет-то?
— Как где? В магазине. Хотя…
Начальство замерло в задумчивости.
— Вот, и я – о том же. В восемь утра все магазины закрыты.
— Молодец, Володя. Не зря ты в угрозыске работаешь. Выясни это дело.
— Слушаюсь, пан подполковник.

Алёшенька посмотрел на часы в компьютере:
— Я думал, тебя уже не будет. Время-то – пора с работы убегать.
— Важная информация, — сказал Паша, садясь на стул у двери, и оттирая пот со лба. Видно было, как он торопился, чтобы застать начальника на месте. — У меня две новости, одна хорошая, а вторая плохая.
— А какая разница?
— Просто так говорят.
— Давай.
— Какую?
— Лучше с плохой. Чтобы я сначала огорчился, а потом – обрадовался. Или нет, давай, попробуем наоборот.
— Труп идентифицировали. Это Пётр Чистяков. 22 года. Только женился. Пропал через три дня.
— А плохая?
— Он курсант военного училища. Наше дело передадут в военную прокуратуру.
Алёшенька глубоко задумался:
— А у меня тоже новость. Только одна. И она самая плохая из всех плохих.
— Что случилось?
— Тарас Тарасович переходит в главк, в Киев. Насовсем. Вместо него будет теперь Вий.
— Вот так поворот.

Алёшенька. 2

Standard

2

— Угораздило же тебя в это чудище влюбиться?
— Да не влюбилась я, ма. Нахрен он мне сдался, урод?
— А тогда зачем?
— Инстаграм, мама, одноклассники, вконтактике. Селфи! Ты не представляешь, сколько у меня теперь подписчиков! Я – звезда ютуба!
— Да что с того-то? Вон, Аркадий Борисович шубы с барского плеча дарил. Держалась бы его. А так пересела, тьфу, с мерседеса на троллейбус.
— Мама, ты ничего не понимаешь. Мысли масштабно. Это селебрити. Я такая – единственная на Земле! Ни у кого такого мужика больше нет.
— Все я понимаю. Глупости это. Увез бы тебя в Киев, а оттуда уже – в Америку. Вон, Даша…
— Мама! Перестань!
— Еще дети пойдут, не приведи Господи, от этой жабы! Точно, надо сходить, в Свято-Ильинской церкви свечку поставить. И молитву заказать. Есть ли, впрочем, молитвы против беременности? Надо у Саввина уточнить.
— Какие дети, мама!? Ты с ума сошла?! Я с таблеток не слезаю. Ты хочешь, чтобы я хищника родила, или чужого?
— Ужас какой, доча!
— Хватит уже!

— Ничего, пешком дойдете.
— Виктор Фёдорович, так ведь через весь город…
— Не сахарные.
Гонюкович, заместитель Тараса Тарасовича, видом своим показал, что аудиенция окончена.
Опера вышли на крыльцо.
— Это он назло.
— Да, я знаю, — вздохнул Алёшенька.
Пришлось тащиться в прозекторскую пешком. А все дело в том, что Виктор Фёдорович люто, бешено ненавидел Алёшеньку. По причине совершенно идиотской. Алёшенька тогда был стажер и едва собирался устраиваться в уголовный розыск. Плохо изъяснявшийся ещё на земном языке, он пару раз назвал Гонюковича в его присутствии «Гавнюковичем». После того Виктор Фёдорович пошел на принцип.

«Я» — кричал Гонюкович, — «костьми лягу, а эту чебурашку со свету сживу». Отказывался ни в какую оформлять Алёшеньку на общих основаниях. «В нём, Тарас Тарасович, – сто тридцать один сантиметр. У нас такой рост уставом не предусмотрен». «Витя, мы же не за галочку работаем!» «Не могу, — в грудь себя бил, — увольте, но инструкции не нарушу. Закон есть закон!» Пришлось согласовывать назло зануде кандидатуру в Киеве. И всюду, где только мог, палки ему в колеса ставил. С утра ТТ умотал в Киев и Гонюкович остался за главного, вот, и лютовал, как водится: лишил оперов машины.

Паша с Алёшенькой шли с Еврейской по Молдаванке. Идти было где-то час. Две странные фигуры: будто отец с ребенком, которому зачем-то поздней весной, когда солнце – во всю, натянули меховую шапку на голову. Под горло Алёшенька намотал «арафатку», чтобы не смущать случайных прохожих тонкой зеленой шеей. Болтали, как обычно, о всякой чепухе. Паша всегда пользовался этой удивительной возможность порасспрашивать коллегу о необычном.
— А чего тебя не взяли ученым каким-нибудь? Профессором? Мог бы много чего нового рассказать нашей науке. Антигравитация там всякая. Вечный двигатель.
— А ты сам, Паша, много рассказал бы? Например, — Алёшенька вдруг остановился и посмотрел насмешливо на товарища, — если бы прилетел к марсианам?
— Конечно, — Паша воодушевился даже. — Я бы рассказал, что мы уже придумали теорию относительности.
— Ну.
— Что, ну?
— Ну, говори её.
— Кого?
— Теорию относительности.
— Е равно… Эм равно…
— Ну, вот, то-то же. Так и я. Ни бэ ни мэ.

Алёшенька был в морге на Академика Воробьева несколько раз. Там работала Галя, судмедэксперт. Метров за сто Алёшенька забеспокоился. Вообще, к интуиции Алёшенька относился более чем скептически, считая её совершенно ненаучной чепухой. Но именно интуиция была развита у него сверх всякой меры.
— Бежим! — крикнул он Паше, и понесся вперед.
Ходил Алёшенька медленнее людей, но, вот, бегал…

Он ворвался на крыльцо, с которого санитары спорхнули, как стая снегирей. Дверь одна. Вторая. Мимо охраны, под вертушкой. Паша застрял. Налево. Направо. Дверь. Странное ощущение все сильнее и сильнее вело его вперед, как кошку – валерьянка. Он влетел в прозекторскую. Галя сидела на стуле, держа у носа алый уже платок. На кафельный пол из сжатых ладоней капала кровь.

— Привет, Алёшенька.
— Вызывай, Паша, скорую.
— Не надо скорую.
— Надо, Галя. Надо. Это – радиация.
В двери стал набиваться народ.
— Панове, всем выйти на улицу!
Паша вытолкал санитаров и судмедэкспертов. Алёшенька встал перед цинковыми ящиками и показал на один из них.
— Он здесь?
— Да, — сказала Галя удивленно.
— Что-нибудь извлекали?
— Вон, там, — еще более удивилась Галя.
Алёшенька аккуратно заглянул в стеклянную банку.
— Дай-ка, я его запру пока.
Он взял со стола крышку с резинками, и плотно притер её.
— Паша, всем надо срочно выйти. А Галю в больницу. Срочно. И нам будет нужен свинцовый контейнер. Точнее, не нам уже, а им. Как это называется? Радиационная безопасность?

На крыльце бузили люди в белых халатах.
— Граждане! Все срочно должны покинуть территорию морга! В радиусе, желательно, ста метров.
— Что это за чмо тут раскомандовалось? — выкрикнул какой-то солидный лысый мужчина в розовом пиджаке с золотой цепью поперек.
— Паша, объясни ему.
Полицейский вынул из подмышки пистолет, и ткнул бунтовщику в самый нос:
— Это тебе, блять, не чмо. Это – старший оперуполномоченный лейтенант Инопланетянинов. А ну-ка, всем – выполнять приказание!

— Милый, я хотела бы поговорить.
— Да, любимая моя.
— Слушай, ну, зачем нам эта полиция? Смотри, какие варианты еще есть.
Диана лежала теперь на кровати в неглиже, спустив бретельку и отставив попочку в ажурных трусиках так, как это изображают на рекламных страницах. Одна нога её покоилась на шелковом одеяле, вторая была согнута в колене, чтобы он видел розовую пяточку. Которую так любил лизать своим узким, шершавым, кошачьим языком. Она скривила дважды увеличенные операцией губы в комочек и сложила их набок, будто для фотографии в Instagram. Перед ней, между последними айфоном, айпадом и ладошкой с пластмассовыми ногтями, валялся блокнот молескина. Она уже вполовину изгрызла ручку, которой в нем все исчирикала.

— Гляди, пусик, что я придумала. Ты мог бы пойти в цирк работать, или в зоопарк, например. Можно еще карты отгадывать в Лас-Вегасе. Или порно, как самый крайний вариант.
— Ты же знаешь, в казино меня не пускают после того случая. А вообще, в зоопарк, это, конечно, – интересный вариант.
Алёшенька взобрался на кровать рядом с возлюбленной и снял очки:
— Ты хочешь, чтобы я сидел в клетке с обезьянами? Или чтобы я с ними порно делал?

— А ты хочешь, чтобы я на троллейбусе ездила? В этих каблуках? — Диана швырнула ручку на пол, закрыла лицо и как будто зарыдала навзрыд. — У нас даже дома своего нет! Ютимся, как нищеброды, в съемной квартире! В районе для быдла!
— Диана, милая…
— Убери от меня руки!
— Дианочка моя…
— Даша два года, как в Калифорнии! А уже! А я могла бы быть женой английского лорда! Ко мне сам Березовский клеился, еле отбилась.
Алёшенька протянул к ней свои тонкие пальцы.
— Отойди от меня! Не прикасайся! Я тебя ненавижу!

Она вскочила и побежала в коридор. Там уже были заранее готовые два её собранных чемодана. Диана надела пальто прямо на белье.
— Я ухожу, мне все надоело.
Алёшенька не спешил бежать к дверям и уговаривать. Это было совершенно бесполезно. Он вообще очень плохо разбирался во всех этих вещах. Тут совсем не действовала земная логика. Да и никакая, впрочем, не действовала. Ни с Марса логика, ни с Венеры.
— Я ухожу сейчас на улицу, и там меня изнасилуют хулиганы назло тебе! — закричала она с порога.
— Если тебя изнасилуют хулиганы, я посажу их в тюрьму.
— Идиот! — выпихнула чемоданы, и хлопнула дверью.

Алёшенька сидел на тротуаре и пил молоко. Дианы нигде не было, поехала, верно, к маме, ночевать. Это повторялось каждый месяц с завидной регулярностью. Но больше, чем на два дня её не хватит, он знал это точно. Полупустой пакет стоял рядом с ним. Пятипроцентное. Это было для него почти как водка. Двухпроцентное – как вино, и полупроцентное, как пиво. Алёшенька был уже совсем нетрезв. «Боже, какие они все дуры», — подумал он вдруг с внеземной тоской. Ему хотелось выть на Луну. Где-то там, с другой её стороны, не видимая отсюда, была его солнечная система, которую они зафиксируют в самый мощный свой телескоп лет через триста. GFQ-209 по межгалактической классификации.

По щеке его сползла слеза, надолго задрожала на подбородке и слетела на дорогу. Через час в этом месте на асфальте будет дырка, через день из неё осторожно вылезет несмелый ещё фиолетовый росточек, который распустит свой стебель удивительным и необыкновенным трёхлистным цветком. И никакие выхлопные газы, и никакие сорняки не смогут его никогда погубить. Спустя год они будут уже расти тут повсюду. А через два – Одесса прославится на весь мир, как город, в котором появились золотые цветы, доселе совершенно неизвестные науке.

Алёшенька

Standard

Детективная повесть.

1

— Вы вообще там соображаете?! — орал начальник, расхаживая по своему кабинету. — А вдруг бы у него тромб оторвался?
Он остановился перед виновником этого экстренного совещания, и замахал пальцем у него перед самым носом, который и носом-то назвать было нельзя.
— Категорически! Ферштейн?
Алёшенька виновато улыбнулся и закивал головой:
— Ферштейн.
Он сидел на столе, и мотал одной ногой. Слово «мотать» тут, наверное, даже и не подходило, потому что нога его странно сгибалась и вперед и назад, как будто у Алёшеньки выломали её в колене. Тарас Тарасович глядел, разглаживая усы, на его «махание», как завороженный, так до сих пор и не привыкший к этим фокусам. Алёшенька был единственный в управлении, да и вообще, может быть даже, во всей украинской полиции, кто имел право сидеть перед начальством на столе.

— Я, конечно, понимаю, что ты у нас самый лучший сыщик в Одессе, но такие вещи категорически нельзя.
— Зато – он во всем сознался. Как это – «вуаля»?
— Вуаля, вуаля.
Смекнув, что начальство перестало совсем злиться, все разом загалдели, выгораживая Алёшеньку.
— Тарас Тарасович, если бы не он…
Начальник собрал их реплики одним мановением кулака, как дирижер – заставляет умолкнуть оркестр.
— Ша! А если бы у нас министр из Киева приехал? И в коридоре бы его увидел, и в обморок грохнулся?
— Ну, так что, ему уволиться, что ли?
— Министр Алёшеньку нашего знает…
— Зачем уволиться? Нет. Мы такого ценного кадра никому не отдадим, даже в столицу, — Тарас Тарасович поднял перст указующий в потолок. — Но мы сразу оговаривали в первый же день. Никто его, вот такого, видеть не должен, когда он в угрозыске сидит. Никто! На улице – Бога ради. Не сымать шапку и очки. Тогда все нормально будет.
Алёшенька надел меховую ушанку и очки от солнца.
— Вот, это – совсем другое дело. Еще бы шарф. И сразу похож на человека. Маленького, но человека. Только зеленого. Все свободны. Ты – останься.

Совещание закончилось. Наказанных не было. Все высыпали из кабинета и загалдели по коридору. Те, которые были очевидцами, рассказывали тем, которых не были:
— Привезли на допрос, пятый раз уже. Но не колется. Чего только не пробовали. Тут Алёшенька позвонил и говорит: «Вор-то залетный, Одессу совсем не знает». Ну, снял шапку, очки, входит, сделал страшные глаза, этот поплыл. Раскололся, как на духу. Потом пена изо рта пошла, еле откачали.
Все кругом заржали:
— Ай, да Алёшенька, ай, да сукин сын!
Герой дня всего этого уже не слышал, а иначе бы уточнил: «Почему сукин? Сын собаки, что ли?» Он любил задавать бессмысленные вопросы.

— Ну, молодец, удружил.
ТТ совсем уже успокоился, сел за стол и отворил ящик в поисках чего-то.
— Ладно, проехали.
— На чем проехали?
— Не на чем, это говорят так. Вообще, поздравляю, Алексей. Какое это у тебя? Тринадцатое?
— Двенадцатое, гражданин начальник.
Тарас Тарасович вышел из-за стола с тощей пока папкой, и пожал Алёшеньке четырехпалую ладошку.
— «Гражданин начальник» сейчас не говорят. Это только в кино так.
— Извините.
— Слушай, ну, коли ты такой уникум, и все, как орешки, раскалываешь, то вот, тебе – жмурик.
Начальство кинуло перед Алёшенькой «Дело».
— То есть, труп?
— Труп. Убоинка. Третьего числа нашли. Уже успел испортиться. Забирай.
— Спасибо.

Алёшенька слез со стола, и всякий, кто был бы сейчас в кабинете, подивился, потому что росту в нем было метр тридцать, не более. Взял папку подмышку и пошел прочь.
— До свидания, Тарас Тарасович.
— Да отчего «До свидания», Алексей? Рабочий день еще не кончился!
— Так, мы больше не увидимся, чай.
Все, кто слышал его, решили бы, что Алёшенька иностранец. Так заковыристо он говорил. Переставлял слова справа налево и спереди назад. И первое время он, и вправду, чтобы никто не догадался, изображал из себя мексиканца, и даже купил как-то сомбреро. Но в сомбреро было неудобно в троллейбусе ездить – поля его вечно упирались кому-нибудь в живот. А уж в машине на задание – тем паче: либо водителя спереди в затылок бьет, либо второго опера – в висок, приходилось шляпу в багажник класть.

А как одел Алёшенька ушанку, так и больше уже не снимал. В самую пору пришлась. Всем меховая шапка хороша, даже лучше полковничьей каракулевой. И тепло в ней всегда, особенно, если голова без волос. Только звезду с неё свинтили. «Это, — говорят, — некомильфо, вражеские символы вешать. А, вот, лучше мы тебе трезуб прикрутим».

Проходя мимо открытой на улицу двери, где курильщики горячо обсуждали сегодняшнее, услыхал обрывки:
— А ведь не хотели его брать.
— И ТТ не хотел.
— Зато потом первый перехотел. Сколько он у нас? Год, два?
— Три года уже.
— Господи, время-то как бежит…
Но Алёшенька уже дальше ничего не слышал. Запах табака он на дух не переносил и потому спешил поскорее ретироваться.

На веранде шикарного кафе «Гусь и противень» три гламурные девицы курили тонкие сигаретки. Официант принес еще бокалы, безуспешно попытался забрать грязную посуду и был с позором изгнан.
— А он может во что-нибудь превращаться?
— Нет, конечно. Кажется.
— Диан, а у него там жена есть?
— Где?
— В космосе?
— Говорит «нет».
— Обратно не собирается?
— А фиг его знает? Да и на чем? Он свою тарелку распилил на сувениры, жить-то на что?
— А он по ночам храпит?
— Он спит, как кошка. Залезет под одеяло с головой, я все боюсь, как бы там не задохнулся.
— А зачем он в полицию пошел?
— И я вот, тоже не пойму, девочки.

Диана пила коктейли с двумя давними подружками. Они только приехали из Львова, и не знали еще пока всех нюансов её нового романа.
— Не жалеешь?
— С ума сошли? Да я теперь самая известная бикса в мире!
— Зато у тебя какой Instagram!
— Да уж, покруче, чем у Брежневой!
— Нет, пока не покруче.
— А что твои?
— Маман в шоке!
Подружки пускают пузыри в свои бокалы, наконец, спрашивают самое важное, что крутится на языке, и что пока не решаются:
— А это-то у него есть?
— Да не переживайте. Все у него есть, еще подлиннее будет, чем у некоторых.
Подружки захохотали в свои мартини, боясь спросить показать фотки.

На подоконнике стояла трехлитровая банка с карасем. Карась смотрел чрез толщу воды на Алёшеньку, который сидел за самым дальним в кабинете столом, боком к окну на специальном стуле с двумя подушками, и печатал восьмипальцевым методом отчет. Кроме него в отделе никого не было. Паша был на задании, а Оля – в вечном декретном отпуске. Все кругом было завалено горами бумаг, папками, лежащими прямо на столах, или во всюду разбросанных коробках.

Хоть и было у Алёшеньки на два пальца меньше, чем у секретарши управления Оксаны, мастера машинописи, а печатал он быстрее ее в три раза. Специально соревнование устраивали, после чего Оксана Алёшеньку страшно невзлюбила, хоть и не показывала совсем виду. Карась уткнулся носом в стекло, глядел мутным своим карасьим взглядом на Алёшеньку и думал: «Черти что тут такое сидит, на человека даже не похожее. Зелёное. Тонкая, будто гусиная шея. По четыре пальца на каждой руке. Огромная голова с этой дурацкой шапкой самого большого в мире размера, и очки от солнца, несмотря на пасмурную погоду».

Алёшенька повернул к банке голову и снял очки. Рыба дернулась в сторону от этих огромных глаз: лицом Алёшенька был вылитый кот породы сфинксов, только без ушей. Карась забился в ужасе по всей банке, существо за столом, кажется, читало все его карасьи мысли: «О, мой Рыбий Бог! Спаси меня от этого чудовища!» Напрасные мольбы, рыбий Бог не внемлет его молитвам, старший оперуполномоченный съест его сегодня на ужин. А теперь Алёшенька вздохнул и продолжил печатать.

Это было двенадцатое его дело, которое он раскрыл. Двенадцатое из двенадцати. Таких сыщиков в Одессе, пожалуй, было поискать. Да и поискать, не нашли бы. Да и нигде, пожалуй, в мире не нашли бы. Потому, что Алёшенька был не простым человеком. Да и не человеком даже вовсе…

#алёшенька

Тупые пиндосы

Изображение

Старик Задорнов, который сейчас ходит под себя во вражеской больничке, был, конечно, прав, когда ругался, какие пиндосы все тупые. Действительно, тупые. Вот, например. Метр жилплощади в Сан-Франциско стоит столько, сколько вам и не снилось. Рядом со мной есть «Парк Золотые ворота», или по-нерусски: Golden Gate Park. Который раскинулся на пять миль вдоль и милю поперек в центре Сан-Франциско. В нем есть лисицы, койоты, еноты и даже бизоны. Это вместо того, чтобы его закрыть и построить там бизнес-центр или элитное жилье.

Другой пример, на Васильевском острове в Санкт-Петербурге, где я раньше жил, стоимость жилья на порядок ниже. Продав квартиру в СПб, в Сан-Франциско даже собачью будку не купишь. Зато предприимчивые люди все позастроили на Васильевском острове, там даже парка нет ни одного, кроме кладбища, куда люди ходят гулять, потому что некуда больше.

Если открыть на гугл картах схему острова, то вы увидите, что на Васильевском есть только «Парк Декабристов». Но на самом деле это не парк, а недоразумение, вонюченький скверик с куцыми кустами, продуваемый всеми ветрами.

Вернемся к Сан-Франциско. Рядом с Голден Гейт парком практически впритык стоит еще один маленький парк, называется Panhandle. Длиной он меньше мили, а в ширину, смешно сказать, меньше ста метров. Вы сейчас будете смеяться, но в этом парке даже есть туалет (это обязательно – в каждом парке тут обязательно должен быть туалет), детская площадка, баскетбольная, велодорожки, а деревья там вот такой величины. Самое удивительное, что в этом парке даже нет агитации, типа такой, что этот туалет построил член Единой России, и вы можете теперь в нем срать во славу Путина.

Зачем пиндосам два парка рядом? Ведь они легко могли бы вырыть там котлован, построить стоэтажный дом, и разбогатеть. А которые жители против – тем можно было бы голову проломить, как Бекетову, чтобы они стали овощем, и тогда другие бы заткнулись. Но пиндосы всего этого не понимают. Потому что тупые. Такие дела.

Вот такие тут задрипанные деревья

Детская площадка

Баскетбольная, за ней — еще два кольца

Туалет. Теперь выпившему человеку не надо ссать в подъезде

Уродливый кривой дом — символ вырождения американской архитектуры

Стеклянный дом, здесь ютятся люди

Некрасивый дом

Отвратительный дом

Памятник В.И.Ленину

Королевство Солурия

Standard

Если ровно в полночь выкурить косяк в Сан-Франциско, встать на пересечении улиц Маркет и Мишлен и поднять правую руку над головой, крепко сжавши кулак и направив его точно на Полярную Звезду, то тень от брошенного из-за спины фонаря укажет точное направление движения. Путешественник, отчертив этот градус на компасе, должен тут же двинуться в путь, не сворачивая никуда ни на одну минуту дуги. Неделю спустя он пересечет пустыню Лайят, где умрет от жажды, через месяц минует горы Гилеи, где его разорвут волки и, наконец, на следующий год ступит в пределы королевства Солурия, которого нет ни на одной карте мира.

Уставший и изможденный дальней дорогой, он сядет на камень в саду, похожем на Эдемский, сорвет дрожащей рукой плод, напоминающий по вкусу смесь яблока, граната и фиги, и запьет этот сытный обед из источника, журчащего у его ног, водой, вкуснее которой никогда не пил.

Птицы колибри принесут ему ажурный шелковый ковер, что тоньше паутины, и он бросит его на траву и упадет на него, страшно изможденный, и огромная цапля, махнув меховым крылом, накроет его плечи снежным одеялом от янтарного лунного блеска, и он заснет ровно на сто двадцать часов, ни минутой меньше и ни минутой больше.

После он проснется совершенно отдохнувшим, как будто не прошел тысячи миль и оглянется кругом себя. О, королевство Солурия! Наконец-то! Он свернет чудный ковер, который мягче всякой перины в тысячи раз, положит его в карман, позавтракает садовыми плодами, которые найдет безупречными, и двинется в столицу. Там найдет он множество достопримечательностей, наиболее удивительными из которых являются пять.

Во-первых, Солурия знаменита тем, что тут вечная весна, и никогда не бывает дождей, которые идут только ночью, когда жители королевства крепко спят. Второе тут примечательно, что в королевстве отчего-то нет короля, а правят двенадцать мудрецов, сменяемые ежегодно. Иное тут странно, что в Солурии никто вовсе не верит в Бога, и из-за этого не встретить религии, священников, страха смерти, молений, икон, ханжества, псалмов, начетничества и изуверства, жестоких убийств, евангелия, похоронных почестей, вечной жизни, органной музыки и храмов, кроме одного. Другое тут удивительно, что в Солурии живут самые прекрасные девушки мира, но даже среди них жители королевства ежегодно выбирают наиболее привлекательных, числом тысяча, которым вручают благовонный венок и звание Миртовой Девы. Однако, выходит так, что это звание не только приятная награда, но и странная обязанность. Ибо пятое, и самое удивительное, что есть в Солурии – это праздник Миртовой Королевы.

Если вдруг по какой-то причине Миртовая Дева умирает, оставив свет в самом цветении своей красоты, то в королевстве вместо траура объявляют праздник, о чем на каждом углу сообщают подданным глашатаи. Все жители бросают свои дела и бегут в столицу, чтобы принять участие в торжествах и в предвкушении восхитительного действа.

Тело умершей Девы, которую нарекают посмертно Миртовой Королевой, спешно везут в столицу, освобождают от одежд, умащают благовониями, и кладут в центре единственного собора королевства на огромную кровать, вкруг которой расставляют дубовые столы, украшая их изысканными яствами и бочками с напитками. В двенадцать часов пополудни в столице бьет пушка и начинается лотерея по каменным шарам, вороньим перьям и бараньим лопаткам, в которую всякий может вытянуть себе билет, что позволяет ему совокупиться с почившей Королевой.

Такой счастливчик ложится с умершей Девой, их ложе закрывают балдахином, а стражник переворачивает песочные часы, отсчитывающие время любви. В это время жители королевства предаются чревоугодию, пьют столетние вина, жарят баранов и перепелов, режут плоды и фрукты, поют солурийские песни, целуются, спорят, ругаются, но никогда не дерутся, а после сладко засыпают, хмельные, прямо под лавками, кутаясь в свои тонкие шелковые плащи, утонув в бесчисленные охапки цветов, которых в королевстве так много, что их используют тут вместо соломы.

Один, кто не трапезничает на этом карнавале – стражник, караулящий время. В одной руке его часы, в другой – плеть из крапивы. Столь странный инструмент нужен ему вот для чего. Среди солурийских Дев бывали случаи, когда они из смеха прикидывались мертвыми, и понапрасну беспокоили подданных, которым учреждали напрасный праздник. Живая Королева, дурачась, изображала из себя покойницу и забиралась в постель на спор, кто дольше выдержит. Для того стражник теперь всякий раз хлещет её крапивой, проверяя подделку.

Едва наступает ночь, как девы – подруги умершей, кладут её тело в ледяную ванну с настурциями и обмывают, умащая члены благовониями, чтобы покойница выглядела, как свежая, и новый возлюбленный вновь уединился с Миртовой Королевой.

Через три дня пушка на крепостной стене стреляет окончание праздника, после чего труп относят на паланкине в Уилбурский лес, где их встречает олень о пяти рогах, две столетние старухи и красная одноглазая собака. Королеву препоручают старухам, и они кладут тело на Серебряной горе и сжигают, а среди художников королевства объявляют конкурс.

Выбирают семь самых лучших скульпторов в государстве и каждому дают воска и жалованья на три дня вперед, чтобы они вырезали свои эскизы статуи в треть натуральной величины. По окончании срока голосуют, и выбирают понравившуюся работу. Проигравшие разбивают свои эскизы молотками и уходят, а победитель получает тысячу дукатов и льет фигуру Миртовой Королевы из бронзы. После статую вновь кладут в соборную постель, и всякий желающий теперь уже может предаться разврату не с трупом, а с идолом её.

Потому этот собор в Солурии, единственный в королевстве, воздвигнутый на главной площади столицы, именуется у них «Собор Любви». Он всегда открыт для прихожан, и никогда не бывает пуст. Случайный прохожий, забредший сюда, может возлечь на ложе, если оно пусто, о чем свидетельствует ему отверстые створки балдахина.

Но когда в королевстве умирает следующая Миртовая Принцесса, наступает другой праздник, вновь ударяет холостой заряд, глашатаи кричат с площади, жители вновь бросают работу, накрываются столы с говядиной и плодами, разбиваются бочки с вином, а бронзу выносят в городской сад, где стоят иные, прежние Миртовые Королевы. Ей воздвигают монумент, а посмертные любовники приносят статуи венки, в память о странном чувстве, которое…

Тут рукопись, залитая красным вином, внезапно прерывается.