ТУФТА. Часть 1.

Т

1.

Туфта означает обман, подделку, очковтирательство.

Однажды играли в мафию у айтишника Нарумова. Теплая калифорнийская ночь прошла незаметно. Сели ужинать в пятом часу утра. Трижды победившая мафия ела с большим аппетитом. Мирные жители сидели перед пустыми своими приборами. Но явилось вино, разговор оживился, и все приняли в нем деятельное участие.

— Слышали историю про лотерейный билет на сдачу? — спросил всех Томский.
— Нет! — закричали гости. — Давай!
— О, так послушайте. Однажды лет двадцать назад один бедный русский зашел перекусить гамбургер на Эмбаркадеро. Он недавно приехал, ждал статус и перебивался случайными заработками. Из денег у него в кармане была только сотенная купюра. Лавочник отказался принимать сто долларов и потому он побежал разменять. Никто не соглашался. В соседней киоске была лотерея, хозяин которой взялся разбить банкноту, но с условием, что тот купит три лотерейные билета. Делать нечего, бедняга так хотел гамбургер, что купил три билета по баксу, да и забыл. Прошел месяц. По телевидению объявляют приз, за которым никто не явился. Наш диссидент вспоминает, как что-то покупал на сдачу, разворачивает бумаги и видит: на одном – пятьдесят тысяч, на другом – триста, а на третьем – полмиллиона. Это был Швондер.

Возникла пауза, которую важно разрушил Нарумов:
— Я слышал другое.
— Как? Что? Валяй своё! — Вскрикнули все.
— Семь лет назад один студент для курсовой работы купил десять тысяч биткоинов на пятьдесят долларов, и забыл об том. После этот студент закончил университет, и устроился в фейсбуке. Отработал три месяца и уволился. Тут уж неясно, кто кого разочаровал, то ли он – начальство, то ли начальство – его. Ушел и оставил какое-то барахло, в том числе и жесткий диск с учетными записями по биткоинам. Коллега его, сидевший за одним столом, хитрый русский еврей, покопался там, и выудил виртуальную валюту. Еще год спустя десять тысяч стали стоить уже три миллиона. Он продал их, и купил себе должность начальника и особняк в Саусолито. Это был Швондер.

— Чепуха, — вдруг негромко сказал один из гостей в глубине залы и рассмеялся. Все оборотились к нему. Это был молодой человек, лет примерно двадцати семи, невысокого роста, небольшого телосложения, с несколько отрешенным взглядом.
— Пардон? — Спросил его Томский. — В чем, собственно, вранье?
— И то и другое. От первого до последнего. Я знаю Швондера. Мы вместе работаем. Если хотите, я могу рассказать его настоящую историю.
— Извольте.

Фёдор Кармушкин откашлялся, и в двух словах поведал то, что знал по сему поводу и он сам, и весь их офис.
— Виктор Борисович – старый номенклатурный товарищ. Уволился в 1989 из МосГлавСнаба, застегнул фанерный чемодан свой и улетел в Калифорнию. В чемодане у него было белье, две гантели, репродукция Саврасова «Грачи прилетели», и учебник английского языка Бонка. Таможенники страшно обрадовались и распилили ему гантели вдоль и поперек. Швондер распсиховался: инвентарь оказался и вправду из чугуна. Они долго извинялись, и больше не задерживали. Он выкинул гантели в мусорное ведро перед самолетом. А когда в Сан-Франциско Виктор Борисович смыл Саврасова – под гуашью оказался портрет Малевича. Через месяц холст ушел за баснословные деньги. Швондер купил за кэш дом в Пало-Альто, сел на веранде в качалку и стал читать Бонка. После ему дали статус политического беженца, как пострадавшему от антисемитов, фуд стемпы и медицинскую страховку. Хорошо выйти на пенсию в Силиконовой Долине. Но если есть хорошая работа – то еще даже лучше. Прошло лет десять, и он подал заявку на новую вакансию, как только Facebook стал формировать русскоязычный офис. Вот и все.

— Но он же даже не it-ишник и не журналист, — заметил Нарумов.
— Кто же он?
— Бухгалтер в главснабе.
— Как он вообще конкурс прошел? — загалдели гости.
Фёдор Кармушкин пожал плечами: «Чего не знаю – того не знаю. Врать не буду».

Томский ответил за него:
— Ну, это наша специфика. Тут на интервью всегда надо бойко и четко отвечать. Вечно надо говорить, что ты все знаешь и умеешь, даже если это не так. В русскоязычный офис набирали только русских. А русский как привык себя подать? Как он ведет на собеседовании? Стоит, дурак, мнется, мямлит: – «Ну, да, ну, смог бы, наверное». Даже если руки у него золотые и он – ас в своей профессии. А как будет отвечать американец? Швондер это сразу понял, и подал себя, как – глухаря на золотом подносе.
Все закивали.
— А как же Цукерберг не раскусил? — впрочем, заспорил Нарумов.

— Да Цукерберг – глуп, — встряла в разговор бледная нервическая девушка с глубоко запавшими глазами и синяками вокруг них, укутанная, несмотря на жару, в библиотекарскую шаль. — Поглядите на его лицо. Скажу вам, как психолог: это – явный дегенерат. Он украл фейсбук у своих друзей, но судья не смог вынести ему обвинительный приговор, потому что Цукерберг – еврей. Можете себе представить, какая бы истерика поднялась? Когда его акции выросли в цене, он вздумал удрать в Сингапур – налоги там ниже. Но Присцила сдала его Госдепартаменту, она в ЦРУ с того года, когда они подорвали небоскребы, чтоб развязать войну в Ираке. Цукерберга сняли с самолета прямо в аэропорту и отвезли в Гуантанамо, где двадцать часов светили ему лампочкой в лицо. В России опального олигарха сажают в тюрьму на десять лет, а в Америке спецслужбы умеют договариваться. Зачем репрессии, если человек все понимает с полуслова? Теперь он ходит как шелковый, любит эту страхолюдину, но за ним все равно приставлены два шпика – на всякий случай. К черту, впрочем…

Девушка махнула рукой, закашлялась, и пошла на веранду курить. Гости посмотрели на неё с сожалением: неделю назад от неё ушел четвертый муж. Все наперебой заговорили, в основном, вокруг Кармушкина. Как он сам туда попал? Что за работа? Как давно в Калифорнии? Хорошо ли платят? Нет ли ещё вакансий? На мафии он был в первый раз. Привезла его Лизанька, бывшая его девушка. Фёдор отвечал скупо, памятуя напутствие начальства – хранить язык за зубами, даже если будут пытать каленым железом. У него была секретная должность, и потому он держался такой дежурной версии, которую выучил наизусть.

Видя, что добиться от него мало чего, гости допили свои бокалы. Однако было пора спать: стали разъезжаться.
— Я могу тебя довезти, — сказала она. — Где ты теперь?
— Я в другую сторону. В Рэдвуд-Сити.
— А как будешь добираться?
— Не беспокойся, милая.
Фёдор обнял и чмокнул Лизаньку так, как целуют сестру – словно боясь обжечься её губами, ибо такой ожог долго еще не сходит и после страшно саднит и кровоточит. Она теперь была замужняя женщина. Они приехали год назад вместе из России, Кармушкин – политическим беженцем, журналистом из разогнанной властями газеты, жертвой кровавого режима. А Лизанька – просто так, вместе с ним. Пожила в нищете полгода, и выскочила за миллионера из Напы. Он посмотрел вслед: «скоро ли я тебе снова увижу?» Он не хотел сильно думать о ней, все это потом сползало в такую муку, из которой не было иного выхода, кроме жажды кровавых лезвий в ванной. Лизанька завела свой внедорожник и лихо выкатила с парковки. Пока, любимая.

В Сан-Хосе ехал Чекалинский с женой Олей. Любезно предложил вместе, и Кармушкин уселся к ним. В дороге Чекалинский тоже интересовался:
— Швондер весь офис возглавляет?
— Нет. Один отдел только. Там нет руководителя.
— А сколько всего отделов?
— Два. Отдел Мух и Отдел Слонов.
Чекалинский засмеялся. Кармушкин засмеялся за компанию.
— Впрочем, вру. Не отдел уже, а департамент. У мух все в шоколаде. Начальство его любит.
— Давно там?
— Недавно.
— Большой конкурс?
— Я через знакомых.

Больше поговорить не успели, Чекалинские довезли Кармушкина до его дома. Они тепло распрощались, и Фёдор пошел в калитку. Тихо затворил, вынул из тапка на пороге золотой ключик и вставил в замок. На улице пахло олеандрами.

2.

Черт знает, что это было? То ли резкий запах цветов, то ли утренняя влага, то ли неведомые в воздухе флюиды вдруг разлили на Фёдора такое непонятное беспокойство, что он слегка покачнулся, и чуть было даже не упал на пороге. Он вошел в комнату, опустился на стул и положил голову на скатерть. Было так пусто в воздухе, как в кипарисовом гробу у Голгофы. Румейты его тихо спали. Нигде, ничего, ни один звук не проникал в его гробницу. Пришла кошка, добрая и милая, как собака; уселась на Фёдоровы коленки и затерлась о щетину. Он поцеловал её в морду, задумался и будто даже задремал.

С потолка спустилось два ангела и накрыли Кармушкина странной тончайшей пеленой, сотканной из фиалок и настурций, навалили на Фёдора воспоминания такой огромной мягкой бабушкиной периной, из которой ему было никак не выкарабкаться, так, что он, как будто, даже начал задыхаться. В груди лопнула скрипичная струна, ударив по внутренностям расколотым бутылочным стеклом. Всё, до самой последней мелочи в этой ангельской пелене было так явственно и ощутимо, что он почувствовал на губах даже привкус дешевого виски в лонг-айленде, составленном в баре на Гири. Увы, там, где он пил, совсем не умели делать Long Island.

«Почему, — думал он часто, — они не смешивают вино с водкой?» Кармушкин, хорошо подкованный в выпивке и частый завсегдатай баров, вечно недоумевал. Коктейль изобрели во Франции, в Шаранте, где смесь вина и коньяка назвали «coquetelle». «Так, отчего бармены не соединяют вино и спирт?» — вечно думал он. — Выходило бы дешево и пьяно. Лонг дринк из равных частей водки и рислинга на дробленом льду с каплей ангостуры и ломтиком лайма.

Ангелы тихо запели, и он словно проснулся, да не в доме, а в этом Coquetelle, где пил лонг-айленд и крутил в кармане упаковку о тридцати таблеток. Напротив, в русской церкви, ударили в колокола. Кармушкин испуганно вздрогнул и чуть не разлил второй стакан: «Бесы! И здесь – самоварное золото!» Колокола будто прознали о том, что он теперь задумал, и били ему прощальную панихиду.

Как странно, чтобы решиться окончательно и бесповоротно, он должен был напиться, чувствуя, что сходит с ума от этих бесконечных мыслей о ней. А решившись, пить и далее, не просыхая, чтоб не передумать. «Но теперь-то у меня есть средство, чтобы с этим справиться», — подумал он здраво. «Теперь же она горько расплачется!» Тридцать таблеток – вот мой ответ судьбе и злому року. Это была самая сладкая его мысль во всей этой омерзительной безвыходности своего положения. Самая пронзительная месть самоотчаяния, надгробная пощечина всему миру, которую он закатил напоследок.

В последний год мысль о самоубийстве была вторая, быть может, по настырности после мысли о деньгах, которая стала посещать его с периодической регулярностью. Он вспомнил Есенина, который целый год собирался перед тем, как удавиться. Ему хотелось иначе. Вообще, цивилизация за эти сто лет далеко продвинулась вперед, и могла бы уже придумать что-нибудь, гораздо безболезненное и приятное, какие-нибудь другие варианты, нежели шнурок, смазанный мылом или прыжок ласточкой с Golden Gate Bridge в ледяную воду залива.

Он никогда не уйдет стариком, скрюченным болячками и страхом перед неминуемым роком: жалкой, гниющей развалиной, отдаляющей микстурами свою последнюю и неизбежную минуту. На счастье, его подтолкнула Лизанька, и Фёдор, наконец, твердо и окончательно решился. Целый месяц он все продумывал и рассчитывал, все нюансы и варианты. Отложил последние деньги, что подходили к концу, и все предусмотрел.

Он ушел в Валгаллу молодым героем, с высоко поднятой головой и еще крепкими мускулами. Он снял номер в Палас Отеле, и трех девушек – беленькую, черненькую и рыженькую. Первые пять таблеток он принял вначале, залез в огромную ванну, где принялся по-всякому совокупляться с девицами, и страшно их унижать, а потом – жалеть, ведь для чего еще мужчина обижает женщину, как не для того, чтобы после – взять в ладони зареванное её лицо, закрывая слезы своими поцелуями? а потом они пили мартини и арманьяк, и ели хлеба, которые он с ними преломил, с устрицами и пармезанами, с манго и авокадо и с сочным стейком и с еще семью таблетками.

И когда они утомились от беспробудного секса, и заснули, он принял остальное; а чтобы наверняка – распустил в горячую воду свои вены, вместе со струями шампанского, и увидал в этой розовой пене чудесные сны, и образы своих друзей и подруг, и волшебные сцены из прежних жизней, и тонкие голые лилии прекраснейших тел окутали его своими запахами, и явились лики татуированных святых, и даже сам Отец Его небесный с печалью глянул ему в самую душу, и старик Харон тронул за плечо, приглашая уже в лодку.

И он вышел из ванной, и ангелы накинули ему простыню на плечи, и он сел в шлюпку, и они поплыли, и девочка, похожая на ангела, перебирала на корме пальцами и губами отверстия на флейте, и он внезапно её узнал, и встал, чтобы подойти, но ноги больше не слушались его, и он, заплетаясь в коленях, вдруг понял одну важную вещь, пронзительную настолько, что не возможно её даже вымолвить, даже выговорить, даже подумать…

Он сидел перед дверью в длинном поликлиническом коридоре и краем глаза увидал проходящую мимо свиту в белых халатах. Передний остановился и закричал Фёдору:
— Ба! А ты что тут делаешь?
Он поднял глаза: перед ним стоял апостол Пётр, маленький, лысоватый, с хипстерской иссиня-черной бородой и такого же цвета угольными глазами. Кармушкин вскочил, порываясь чего-то сказать, да слова застряли в его горле, как бильярдный шар – в лузе.
— А ну-ка, — апостол взял из подмышки папку с надписью «Дело» и развязал на ней тесемочки, — вот, братец, дуй-ка ты отсюда. Тебя давно дома ждут.

Кармушкин принял протянутую бумагу и молча раскланялся. Апостол Пётр завязал папку и решительно двинулся дальше. Другие доктора побежали за ним. Завершал профессию огромный охранник с журналом «Охота и рыболовство», свернутым в трубочку. Фёдор спустился по лестнице, миновал холл, глянул в бумагу: это был билет в Санкт-Петербург. Он вышел на улицу и сразу попал в метель на Васильевском острове. Хлопья били прямо ему в лицо. Он вздрогнул, проснулся и разлил стакан с выпивкой.

«Какой странный сон и какое нелепое совпадение!» — извинился он перед седым тонким стариком с тряпкой, отодвигая от себя пустой стакан и вытирая дрожащими пальцами украдкой набежавшие слезы. Перед ним сверкали тридцать таблеток, будто монет, ровно иудиных денег – мзда за предательство и плата за проходной билет в иной мир. Тридцать сребреников и три божественных ипостаси: Пилат, Иисус и Иуда: жертва, палач и предатель. Кармушкин решил не ждать вечера, утопить лекарство от жизни прямо сейчас и попросил четвертый лонг-айлен. Бармен, отечески улыбнулся и остался верен вездесущей сегодня троице:
— С тебя хватит, сынок.
И поставил перед ним воду со льдом. «Вода, так вода», — согласился лениво Кармушкин и пожал плечами.

И вдруг в этот самый миг то ли сам Господь Бог, то ли ангелы небесные обратили ему воду в вино. Рядом Кармушкина сел человек и, заказав себе коктейль, подвинул его незаметно Фёдору. Это был вылитый Аполлон: высокий, стройный, загорелый и мускулистый; с прекрасной кожей, белоснежными волосами до плеч и двумя разноцветными глазами. Левым, голубым, как лазоревый яхонт. И правым – зелёным, будто колумбийский смарагд.
— Пардон, — проговорил он, блистая ослепительной улыбкой, негромко, но таким голосом, от которого у некоторых нервных дамочек мог оторваться ненароком тромб. — Вы случайно не Фёдор Кармушкин?
— Фёдор. Да.
— Я узнал вас по аватарке в Facebook, — проговорил, улыбаясь, аполлон.
Он двинул себе бокал с вином и рассчитался.
— Игорь, — представился незнакомец и протянул свою крепкую руку:
— Игорь Лужин. Я угощаю.

Гость начал, как будто, издалека.
— Я здесь уже три года.
Фёдор улыбнулся чему-то своему, заветному. Бог и тут предпочитал троицу. Чертова нумерология.

— Работал программистом в Долине. Вообще, я никакой не программист, — Игорь засмеялся. — В Москве я был журналистом. Окончил МГУ, философский. Работал с Павловским в одном сурковском издании. После протестов 2011-2012 годов оба впали в немилость, потому что не на тех поставили, и выпали из тренда. Издание распустили, нас разогнали. Я решился убираться, благоразумно полагая, что вскоре начнется, и оказался прав. Европе я не доверял, уверенный, что ее захлестнут варвары, и как видите, не ошибся. Всё-таки, до Америки им пока не добраться.

Игорь самодовольно улыбнулся, кашлянул, отпил воды из походного термоса, которые в Калифорнии все поголовно носят в рюкзаках, и продолжал:
— Хотя, сюда я попал случайно, по любви. По несчастной любви, — и криво ухмыльнулся. — Переехал, зацепился, но здесь моя профессия без нужды. Впрочем, тут есть один деятель, который учит за три месяца и двадцать пять тысяч на программиста и трудоустраивает. Я быстро овладел и устроился…

Фёдор вежливо, но с тоской слушал, не понимая, зачем такая прелюдия и нетерпеливо дожидаясь, когда же аполлон перейдёт к делу. Лужин, видно и сам почувствовал, что говорит все не о том и потому вдруг резко промолвил:
— Вам нужна работа?
— Работа? — Фёдор опешил. Именно работу он теперь и искал, долго и безуспешно, — Но у меня нет разрешения.
— К черту! Оно и не нужно. Это будет секретная работа.
— А где?
— В Facebook.
— Ого!
— Именно.
«Это чудо, — решил Кармушкин, — которое мне ниспослано с небес за мои страшные страдания». Фёдор мигом протрезвел и передумал травиться. Он взял себя в руки и стал весь внимание.
«Видишь, — сказали ему ангелы, — как все удачно складывается?»
Палас Отель, проститутки, шлюпка, Валгалла, апостол Пётр, бар и даже Игорь Лужин со своим фейсбуком зыбко задрожали и лопнули огромным радужным мыльным пузырем, который забрызгал Федору все лицо брызгами. Кармушкин теперь снова спал в доме, положив голову на скатерть и улыбаясь; против сидела кошка, и лизала влажный лоб его. Ангелы сняли свое покрывало и тихо поднялись в небо.

3.

— Здравствуйте. Не ожидала вас здесь увидеть, — негромко проговорила фигура, севшая в соседний шезлонг и подставившая лицо, закрытое очками, коварному калифорнийскому солнцу.

Лужин, читавший Фауста, как будто даже не понял, что обращаются к нему. Он вернулся в мир здешний из мира тамошнего, горнего, отложил от глаз книгу и оглянулся, прежде чем до его сознания постепенно дошло: слова были сказаны на чистом русском языке. Множество странных мыслей пронеслись в одну секунду в голове его. ФСБ? Военная разведка? ФБР? Явление ангела небесного по Приказу Отца Его? Он с ужасным недоумением глянул в её сторону. Золотая оправа, ровный нос, тонкие, опущенные губы, светлые жидкие волосы. ФСБ! Точно! Боже мой!

В какую-то секунду он уже твердо решил, что женщина сейчас вытащит из-пазухи белого махрового халата пистолет, и ему нужно будет что-то делать. Никелированный маленький вальтер, как в старых фильмах про шпионов. Броситься с кресла в траву, пытаясь спрятаться от пуль? Бежать прямо сейчас? Но куда? Нелепое, совершенно нелепое и бестолковое состояние: боязнь ошибиться. А вдруг – это ему лишь только мнится? Не наделать бы теперь глупостей от страха. Как и сколько раз Игорь уже корил себя за эту невыносимую мнительность. Испарина выступила на лбу его. Пальцы Лужина задрожали частой и мелкой, фортепианной дрожью. Что же делать?

Возможно ли, что все это только показалось, и этот низкий женский голос шел совсем из другой стороны, например, из Неба? Чтобы развеять наваждение, Игорь тихо спросил в пустоту:
— Ду ю спик раша?
— Вы здесь инкогнито? — ответила она вопросом на вопрос, и Лужин поразился вдруг ее росту. Судя по всему, в ней было никак не меньше двух метров.
«Точно – ФСБ. Кавалергарды, все – как на подбор. Но как они меня достали? Здесь, в Калифорнии? В Кайзер госпитале?»
— Простите?

«Если она будет стрелять, то лучше бросаться к ней, а не от неё», — внезапно подумал Лужин.
— Впрочем, ничего умнее и не придумать, здесь они вас никогда не найдут – произнесла загадочно соседка.
«Точно! Боже мой! Но как?» в голове его зазвучали невесть откуда взявшиеся ноты Рахманинова из «Острова мертвых».

Она поправила полу халата, которая совсем не случайно скользнула вниз, оголяя глянцевое бедро.
«Или ангел? В спецслужбу не берут этакие запоминающиеся фигуры. Там ценят неприметных и бесцветных. Таких, как, Путин. Бледная моль. А тут – какая-то каланча». Верхушки деревьев над Лужиным покачнулись и сложились в предупредительную надпись: «Не верь! Она лжет!»

— Даже охрана не нужна, — сказала женщина и улыбнулась.
«Какая охрана?» — судорожно подумал он, и снова запаниковал. — «Ангелам охрана без надобности. Имеет ли она в виду, что никто не придет мне на помощь? Да и звука выстрела никто не услышит – у них всегда наготове глушители? Что же делать?» Игорь потер пальцами мокрый лоб.

— Извините, что не представилась, — дама поднялась из шезлонга, больно ударив по глазам видом из-под распахнутой полы: розовое, бесстыжее до сладкой судороги, естество, и вежливо поклонилась, сделав старомодный книксен: — Марта.
«И верно, все два метра», — подумал Игорь.
— Игорь. Игорь Лужин.

«Боже мой! Зачем он это сказал? Это могла быть проверка – тот ли он, кого ей поручено теперь убить!? Ведь они должны твердо знать, в кого стреляют!» — Впрочем, пустое, — решил он, спустя какое-то мгновение, с фатальной горечью. Было без разницы, кто она такая, представляться вообще не имело теперь никакого смысла: прибудь она хоть из небесной канцелярии, хоть из кабинета Лубянки – его имя было бы им известно.

«Небо, подай мне знак!»
Лужину в одну минуту показалось, будто над головой её сверкнул нимб. То ли так упал свет, то ли взаправду засеребрился над волосиками её блистающий райский обруч с тысячами огненных бриллиантов?
«Иже еси на небеси, да святится имя Твое да приидет Царствие Твое…» — сложилось по ободу вокруг её головы.
— Давно изволите быть здесь, Владимир Владимирович?
«Час от часу не легче, — вздрогнул он — небесная дева, верно, принимает меня за кого-то другого». И вдруг широко улыбнулся. Не ей – самому себе. «Боже, какой же я дурак! О чем можно думать, находясь в психиатрическом отделении Кайзер Госпиталя? Чего ждать от чокнутых?» От сердца его отлегло: она, верно, пациент. Впрочем, как и он.

— Два дня, — ответил Лужин, чуть подумав. — А вы?
— Кормят отвратительно, не правда ли? В Facebook на порядок лучше с питанием.
— Facebook?
«Почему Facebook?» — судорожно подумал он.
— Вспоминаете кремлевский буфет?
Кажется, Марта совершенно не слышала вопросов, которые ей задавали, и всякую фразу говорила совершенно невпопад.

«Кремлевских?! Точно – ФСБ!» Игорь вновь затрепетал, как в горячке, и незаметно посмотрел по сторонам, нет ли где-нибудь её сообщников? Что-то, кажется, шевельнулось в кустах можжевельника, чья-то рука и голова мелькнули за изгородью. Она не одна! Паранойя всецело овладела им, наполнила тело судорогой, как ржавый кран черной водой – облупленную ванну. Лужину нужно было держать себя в руках. Надо быть чертовски сильным. Он не собирался сдаваться так просто. Он совсем не готов был сейчас умирать. Только не теперь. Как-нибудь попозже, лет через сорок пять, может быть…

Она сунула руку в карман халата, и он, поняв, что сейчас точно будут стрелять, бросился на наёмного убийцу сверху, как будто накрывая телом гранату, словно спасая от грядущего взрыва чужие жизни: ход самый верный в этом его положении. Она тихо вскрикнула, совсем, как будто не сопротивляясь. Оба шезлонга перевернулись, тела их перевалились в траву, очки полетели в сторону, и из руки её вывалился вовсе не пистолет, а зажигалка с папиросой.

— О май Гот! Простите, простите меня! — вскрикнул уже на земле Лужин, поняв, как страшно опростоволосился.
— Ну, вот, последняя сломалась, — тихо сказала лежащая под ним Марта, улыбнулась и вдруг чмокнула Игоря в губы – быстрым, сочным, внезапным поцелуем.
— Никак не ожидала от вас, Владимир Владимирович.
И глянула плотоядно. Он внезапно понял, что она принимает его за Путина.
«Какой кошмар! Но почему именно он? Что они находят общего между нами? Ну хорошо, черт с ними, пусть лучше будет Путин, так проще выкрутиться». Лужин глупо улыбнулся и попытался подняться.
— Нет, — сказала Марта, удерживая его за ворот футболки. — Еще раз, пожалуйста.
Он попробовал было отделаться скромным, формальным, дружеским поцелуем, но она ухватила зубами нижнюю губу и, изогнув язык, будто пылесосом засосала его уста бешено и дико в свою страстную утробу.
— Еще, еще, еще… Милый…

— Наташа! — закричали вдруг из-за ограды.
Он быстро поднялся и помог ей встать. Выпрямившись, он оказался ей где-то по плечо.
— У вас всё нормально? — проговорила, остановившись у кустов жасмина испуганная медсестра. — К вам – супруг, мадам Колыванова.
— Сейчас, — молвила Марта-Наташа недовольным голосом, и пошла, отряхиваясь от лепестков и соринок. Полы халата затрепетали, и Лужину показалось, что у неё выросли крылья. — Пожалуйста, почините ваши шезлонги, я сегодня уже второй раз с них падаю.
— Очки! — Закричал Лужин.
— Ах, да. Конечно. Спасибо.

4.

— Ха! Бутылка шардоне 32 доллара! Накося-выкуси! Еще чего?! Пойдем-ка отсюда.
Он вскинулся и затрепетал яростно, бешено, и бросил об стол винное меню таким жестом, каким Наполеон, верно, отодвигал от себя карты после разгрома под Ватерлоо.

В другом заведении ему не понравились брускеты по 12 баксов.
— Что это ещё такое? — взвился начальник Отдела Мух, размахивая маленькими своими руками, как будто известный дирижер над оркестром в концертной яме, — что я вместо еды какие-то тут бутерброды буду? Ну, их в баню.

В третьем ресторане Швондера страшно разочаровал стейк за тридцать.
— Да ему красная цена – семнадцать! Немыслимо! — Он швырнул салфетку оземь, взял свою спутницу под руку, отчего уткнулся носом у нее подмышкой, и вышел в сторону Эмбаркадеро.

Везде, в каждом месте, где он брал меню, Швондер яростно принимался его критиковать вдоль и поперек и снизу доверху. Все ему было не так. Всюду ему выходило дорого. Виктор Борисович не мог понять, как он должен платить за кусок рыбы, который в Safeway стоил шесть с половиной долларов, двадцать? И это его так выбешивало, что у него пропадал совсем аппетит.

— Знаете, Юлечка, — словно говорил он в свое оправдание, — еще меня то не устраивает, что они не дают с собой пронести бутылку вина. Это глупо. В Пало-Альто есть один итальянский ресторанчик, где за 7$ тебе разрешают подать свое вино. Я покупаю за шесть приличное калифорнийское мерло, приношу бутылку в ресторан и – вуаля! Семь плюс шесть получится тринадцать. Тринадцать, Юлечка! А не 32! Такая вот занимательная арифметика, — хихикал он.

Весь вечер Швондер и его секретарша ходили по пирсу и даунтауну кругами, выбирая какой ресторан подешевле. В какие-то моменты Виктор Борисович словно уже намеренно бравировал тем, как бы он еще мог сэкономить, как будто не столько не стесняясь, а напротив, выпячивая это свое свойство и позируя им: «да, я – такой, та что с того? Имей это в виду, коль хочешь держаться меня ближе. Владея даже миллионами, я буду так вот выкрутасничать». Но в некоторых местах, пораженный ценами, будто устыдившийся своего совсем уже нелепого поведения, начинал обращать внимание на вещи, совершенно не связанные с деньгами: на пустой вид из окна, на не такой прибор на столе, на отсутствие посетителей, или, наоборот – на чрезмерное их наличие. В предпоследнем заведении он уже было решил махнуть рукой и остановиться, как вдруг увидал устрицы по три доллара.
— Что?! — вскричал начальник Отдела Мух, — Три?! — и выбежал из суши-бара вон.

Наконец, поняв, что меньше, чем здесь, он уже точно нигде не заплатит, Виктор Борисович со своей спутницей остановился на раменной.
— Тут мне всегда нравилось, что огромные порции. И вид хороший.
Едва втиснулись они вполутьме между столиками – это была закусочная самого простого пошиба – как Швондер расплылся в самой широкой улыбке.

— Я вас, Юлечка, не просто так сюда пригласил, а по делу, — сказал он многозначительно, после того, как сам выбрал закуску и самое дешевое, верно, во всей Калифорнии каберне, и так загадочно улыбнулся, что секретарша Юля уже было подумала, не вытащит ли он ей сейчас кольцо с бриллиантом? Но, нет, вспомнив весь их анабасис, решила, что – нет.

— Дело архиважное, Юлечка. У нас, похоже, огромные проблемы. После того, как Колыванову выпустили из психушки, в Отделе Слонов появился странный тип. Работает как будто уборщиком, но явно не уборщик. Везде ходит, вынюхивает. И что-то мне подсказывает, что он – не тот, за кого себя выдает. Присмотритесь к нему внимательнее. Последите за ним.

Юля вздохнула. Увы, она подумала, что для торжественного ужина будет совсем иной повод. Полночи она везде выщипывала и выбривалась, и весь сегодняшний обеденный перерыв провела в салоне, делая педикюр. И уж точно не в раменной, а минимум – в апартаменте Палас-Отеля. Да, конечно, она заметила эту симпатичную светловолосую фигуру, которая уже дважды успела ей подмигнуть и, чтобы позлить шефа, задумчиво спросила:

— Я знаю. Его зовут Игорь. А, вот, Виктор Борисович, а если он мне предложит переспать, должна ли я соглашаться? Ведь так я смогу вызнать все колывановские секреты?

Швондер тронул её за руку:
— Юлечка, ну что вы говорите? Неужели вы хотите разбить мое сердце? Неужели вы не видите, как я вас люблю?

Они стрельнули друг в друга такими взглядами, какими обмениваются опытные карманники на Привозе. Он полез рукой в портфель, вынул оттуда бархатную коробочку, выдержал приличествующую случаю паузу и отворил её. Внутри было кольцо с бесцветным камнем величиной примерно с горошину, на которой спала принцесса.

— Я сейчас, — молвил он и юркнул в поисках реструма, оставив секретаршу наедине наслаждаться произведенным эффектом. Виктор Борисович во всю свою жизнь, и даже служба в Советской Армии ему ничуть не помогла, испытывал проблемы с мочеиспусканием в публичном месте. Присутствие посторонних рядом во время этого предельно интимного акта необычайно его смущало. В эти минуты он не мог совсем никак расслабиться и «отлить». Всегда ему казалось, что кто-то наблюдает за его сакральным действием. Хоть бы в туалетной комнате никого и не было, а встав перед писсуаром, он долго и напрасно тужился, перекладывая прибор из одной руки в другую, тряс его, перебирал и перекручивал всячески. Не спасала даже отдельная кабинка.

Швондер думал о вечном. Об отеческом доме, о Коммунистической партии, о Владимире Путине и об Эхе Москвы, но ничего не помогало. Пока, наконец, не прибег к единственно возможному способу. Он глянул в потолок и представил себе Юлю, стоящую перед ним на коленях, и открывающую рот навстречу. Она крепко зажмурилась, чтобы не попало в глаза. А он был совсем не один: кругом такие же подлецы из порнофильма, готовые заменить его, едва он опростится. Он не может ударить перед ними в грязь лицом. Кругом крутится камера: как он сейчас над ней похабно надсмеется; ведь он ровно такой же пакостник и подонок, как остальные. Едва Виктор Борисович это представил, как тугая струя жизнеутверждающе брызнула и потекла в фаянсовое жерло. Наконец-то.

Секретарша Департамента Мух, глянув мельком в кольцо, принялась строчить смс-ки ближайшим своим подругам: «Девки! Бля! Срочно! Как определить настоящий бриллиант или лажа?!!!!»
«Ой ))))))»
«Юлька!!!»
«Поздравляем! ))))))»
«Дуры! Не пиздите! Мне срочно надо!»
«Потри по стеклу!»
«Херня! По стеклу все царапает!»
«Черт! Скорее!»
«Попробуй стекло iPhone!»

Он вышел из туалета, как и все русские: застегивая на ходу ширинку. Вскарабкался за столик и обнял секретарские пальчики. Она смотрела на него во все глаза и с обожанием, а он твердо знал, что сегодня ночью будет выкручивать её тело в веревочные жгуты. Они обменялись еще примерно сотней пустых, нелепых и вовсе ничего не значащих слов, которые не давали обоим никакой ровно информации, не сообщали ничего о мире и о чувствах, которые могли быть между ними. Бессмысленный протокол бестолкового ритуала.

Принесли чек. Швондер крякнул и выдохнул так, словно от него отрывали не пятьдесят долларов, а кусок носа. На чай он оставил в самый притык, прочитав Юлечке целую лекцию об алчных американцах, которые требуют пятнадцать, тогда, как во всем мире дают только десять процентов.

— Хватит с них, — молвил с барского плеча Виктор Борисович, пропуская вперед секретаршу. Потом обернулся, не видит ли она, и забрал со стола два доллара, обратив с удивлением внимание, что вся стеклянная столешница была исцарапана будто гвоздем. Оставь все чаевые – он полночи бы не заснул. На улице шел дождь. Они вышли на мокрый теперь Маркет, хлопнули над головами зонтиком, и поспешили к его машине, припаркованную в миле отсюда – чтобы не платить за паркинг.

5.

Едва кончился дождь, они сели в Сан-Францисском железнодорожном вокзале на двухэтажный десятичасовой поезд, который именуется Caltrain, и поехали на нем по Силиконовой долине в сторону Сан-Хосе. В вагоне было почти пусто. Дорогой Лужин откупорил дежурным штопором шардоне, спрятав бутылку в рюкзак, вытащил бумажные стаканчики и стал рассказывать новому сотруднику лекцию, как получал тут статус.
— Я же тоже политический.
Игорь подцепил мизинцем цепочку и вытащил из ворота футболки кулон в виде зуба.
— Выбит в омоновском автозаке, — он печально улыбнулся.

— Вообще, чтобы ты знал: все, кто тут не через брак – все политические. Такая специфика. Если не считать рабочей визы. Но все это такая туфта – слов нет. Не представляешь, как вся эта иммиграция меня достала, — застонал Лужин, — вот уже где, — он приложил ладонь к горлу.
— В первые годы я был страшно разочарован. США и Калифорния вышли случайно, я думал ехать во Францию. Бордо, старинные замки, хорошая кухня. Эмигрировать сюда не собирался, к эмиграции не готовился и многие вещи упустил.

Через год я понял простую истину: если у тебя нет миллиона, то ехать в Калифорнию, тем паче – в Сан-Франциско, смысла никакого. Выбирай дешевый штат и небольшой город, Силиконовая долина не про таких, как мы. Нет денег на жилье – никто бесплатно ничего не сдаст, никакой койки в общаге для беженцев не получишь. Бенефитов – тьфу, или такие, что даже на корку хлеба не хватит. Нет разрешения на работу – работай нелегально за кэш. Нет языка – так и работу не найдешь.

Кармушкин вздохнул – через все это он прополз на собственной шкуре.
— Даже если у тебя хватает на аренду – ничего не выйдет, не сдадут, если нет кредитной истории и справки с работы. Да ты и так всё знаешь.

Конечно, Кармушкин все это прекрасно знал. Жил он в русском районе, в Ричмонд Дистрикт, в гараже, в таких условиях, что проще было удавиться. Добивала его община, которая тут окопалась, и совсем никак не желала ассимилироваться. Для него, эмигрировавшего из самого центра Санкт-Петербурга, было с ужасом найти здесь русскоязычную провинцию самого дремучего пошиба.

Лужин стал закладывать пальцы, перечисляя Кармушкину свою собственную Русско-Калифорнийскую табелю о рангах:

— Прежде всего, это старая волна, начиная с белоэмиграции и кончая диссидентами, которая никак не контактирует с новой, потому что считает её колбасной и смотрит на неё, как на говно. С первой волной я тут никогда и не пересекался. Вторые – беженцы конца восьмидесятых – начала девяностых. В основном, пострадавшие от антисемитизма евреи. Теперь они вышли уже на пенсию и либо сами неплохо устроились, либо получают дотации от государства. Третьи – это по рабочим визам, и так тут и оставшиеся. Программисты, математики, физики, химики, микробиологи, короче, ученые. Не мы, гуманитарии, а технари. Эти, чаще всего, совсем аполитичны. Некоторые из них, отработав, даже не хотят оставаться, потому что в других странах им лучше. Они всегда будут иметь десять тысяч в месяц, где бы ни жили. Что тут, что в Сингапуре, что в Норвегии, или даже в Москве. Им в Сингапуре предпочтительнее, потому что там налоги ниже.

Четвертые – девицы, уехавшие по браку. Часто брак заканчивается по получению грин-карты и устройству на работу, и такая, став обладателем статуса, уже сама определяет, как ей дальше складывать свою жизнь: искать получше супруга, или жить самой в свое удовольствие?

На этой группе Фёдор Кармушкин страшно вздохнул, потому что вспомнил Лизаньку, и от мысли этой у него так закололо сердце, что он совсем перестал слушать Лужина, что тот говорил. Он стал смотреть в окно, на одноэтажную Америку – вдоль всех путей шли домики. Как бы он хотел теперь заползти в один из них маленькой улиткой, бросить свое тело на кровать и не вставать месяц, или два, или целый год, предаваясь мечтам, думам, тасуя идеи, как колоду карт, живя беспечно в этом совершенно чудесном и невероятном городе, где люди ходят на головах, на ветках распускаются влюбленные сердца, а времена года перепутаны окончательно и бесповоротно.

Душа Кармушкина вылетела и полетела в выси, ему в одну секунду плевать стало на все эти статусы. Он – человек мира, пришел в него трепетным мотыльком, и в секунду сгинул. Как, зачем, для чего все эти условности, все эти статусы: слово-то какое – из феодального лексикона? Он решительно не понимал. Другой тщился чего-то насобирать, утащить в иной мир поместья, деньги, титулы. Кармушкину если деньги и нужны были, то только для одной цели – творить. Чтобы не грузчиком на складе и не продавцом в магазине, а вольной птицей. Опасаясь, быть может, чтобы он не тунеядствовал, не бездельничал, не лежебочил, да не бил баклуши, небо тщательно оберегало Кармушкина от достатка. Но как же они все этого не понимают: что художник, истинный талант никогда и ни в какую секунду не остановится, даже если будет иметь миллиарды?!

— Когда у тебя интервью? — Вдруг спросил Игорь.
— Через год где-то, — вздрогнул Кармушкин и посмотрел на Лужина с остервенением: «Он-то уже получил статус, а я еще пока – мыкаюсь».
— Надо было через гомосексуализм идти, говорят, геям быстрее делают, через три месяца, примерно, как петицию подаешь.

— Есть еще непонятно как попавшие сюда слесаря и водопроводчики без высшего образования. Чем дольше тут живут, тем больше ненавидят штаты. Все скучают по родине, и готовы домой. Ну, еще объединение семей.

Тут в вагон вошел кондуктор, и стал проверять билеты.
— Так, нужно срочно сваливать, — прошептал Лужин и схватил Фёдора за рукав. Как оказалось, он не купил билеты. Они юркнули из вагона, проскочили два, в третьем Игорь глянул вправо, влево, не смотрит ли кто, быстро отворил дверь туалета, втащил Кармушкина за собой, и заперся.

— Короче, как говорил Довлатов, «никому мы тут нафиг не нужны». Мы, в смысле, русская интеллигенция, — сказал Лужин.
Кармушкин сидел на закрытом унитазе и взирал оттуда на свесившегося над ним оратора, стараясь не рассмеяться комичности всей этой ситуации. В руке его был бумажный бокал, из которого он помаленьку пригублял.

— Мы даже не нужны американским властям потому что, в отличие от Западной Европы, консерваторов тут значительно больше, чем либералов, и они хотят видеть американцами законопослушных исполнителей, а не свободных радикалов, выступающих в протестных митингах против властей.
— А ты как думаешь, Трамп победит? — внезапно спросил Кармушкин.
— Нет, это совершенно исключено.
Фёдор задумчиво кивнул, он и сам был того же мнения.
— Если у какого беженца есть своя независимая гражданская позиция, то для американского миграционного офицера это – больше минус, чем плюс, — продолжал Лужин. — Потому, что ему роднее законопослушный осел, такой же, как он, нежели трепетный интеллектуал. Реднэк с Донбасса получит статус тут гораздо быстрее, чем рефлексирующий литератор из Москвы.

Провинция здесь сродни провинции российской. Быдло составляют силу, на которой стоит и будет стоять Америка. Правые консерваторы, которых в штатах большинство и социалисты–леваки всегда будут в оппозиции либеральным идеям. И для первых и для вторых мы с тобой – красная тряпка.

Ты сам посуди, ну, кто сюда поедет? Русский интеллигент? Да он как сидел на своей коммунальной кухне, сочиняя поэму или либретто, так и будет сидеть, хоть при Путине, хоть при Сталине. Он такой стыдливый, что никуда и никогда не уедет из скромности и мнительной деликатности. Что кого-то потревожит, смутит, заденет в неведомой ему стране. Как тот парижский офицер, который от стеснительности воду в унитазе не сливал. А поедут хабалка, скабарь, бывший мент, ларечник, фармазон, следак, завсклада, товаровед, барыга. Это такой, брат, гомо сапиенс, который все должен урвать, и всех обмануть. И туфтолог поедет.
— Кто?
— Туфтолог, который туфтит. Как мы с тобой будем теперь, — Игорь загадочно улыбнулся.

В дверь постучали. Это был кондуктор. Лужин дико завращал глазами и приложил палец к губам, велев молчать. Минуты две прошло в полнейшей тишине. С той стороны двери кто-то кашлянул, и пошел прочь.

— Если сюда соберется на ПМЖ российский оппозиционер, пламенный карбонарий, у которого дым из жопы идет, которому предоставляли на Эхе-Москвы эфиры и газетные полосы, рукоплескали за его гражданскую позицию, то здесь он, увы, никто. Пойдет месить песок на стройке за минималку, или будет выносить утку старым пердунам. Вата тут лучше послушает Познера или Задорнова, гораздо веселее. Вот потому сюда и не эмигрирует российская оппозиция – цимеса нет. Тут работать надо, и нет им никакой аудитории.

Они вышли на остановке Менло Парк, выбрались из вагона, и двинулись пешком от станции к автобусу. Лужин выкинул в урну пустую уже бутылку.
— Ты почему билеты не купил? — спросил вдруг Фёдор.
— Забыл. Видишь ли, кажется, у меня – Альцгеймера.
— Хорошенькое дело…
— Но самое ужасное, — как будто бы Лужин вспомнил некую важную деталь, которую совсем забыл поведать Кармушкину, — самое страшное, что у них тут колбасы нету. Это-то меня всего более бесит.

6.

— Добрый день, — Марта издалека увидела его, широко улыбнулась, и помахала рукой, в которой была зажата роза, сорванная из сада. Во второй руке её был истрепанная книжка. Лужин стоял у мольберта и грыз черенок кисточки, пытаясь понять, какой цвет ему составлять для неба?

— Как сегодня спали, Владимир Владимирович?
Она подошла вплотную, упала на одно колено и поцеловала его ладонь, испачканную светлой охрой. Игорь зачесал кисточкой затылок, думая, сказать ли ей, что он – в самом деле не Путин, да после передумал. Пусть считает, как ей вздумается. Так даже лучше, что Путин.

— Я знаю, что вы – не Путин, — проговорила с некоторым как будто даже раздражением Марта, словно читая его мысли, вставая с колен и отряхиваясь. — Просто у меня иногда бывают помутнения. Во всем этом виноват Швондер. — Она засмеялась Лужину, взяла его ворот испачканного красками халата и вколола розу в петлицу.

— Швондер? — Игорь задумался, как будто припоминая, где он слышал эту фамилию. — Facebook?
— Именно.
— Говорят…
— Большую часть времени я совершенно нормальная, — перебила его Марта. — Я все прекрасно соображаю, и во всем отдаю себе отчет. Иначе бы я не занимала такую большую должность.
Игорь будто вопросом выгнул одну бровь.
— Я начальник Отдела Слонов в facebook, — проговорила Колыванова таким тоном, как будто сообщила по секрету, что является королевой Великобритании.
— Швондер ваш начальник?
— Чушь! У меня нет начальника, он мой коллега. А честно сказать, так – конкурент и гадина. Из-за него я здесь.

— Мы все немного того, — будто успокаивал её Лужин. — Так, ведь и я тут не просто так.
— Шизофрения? — впервые Колыванова будто услышала, о чем говорит её собеседник, искренне заинтересовавшись. Это было так необычно, что Лужин чрезвычайно воодушевился и затараторил:
— Маниакально-депрессивный психоз. Иногда мне кажется, что я – Иисус Христос, и меня тянет спасать все человечество…

В эту минуту, услыхав, что он говорит, Марта вдруг вскинулась, пальцы её затрепетали, она перебила Лужина:
— Верите ли, мне часто приходит во снах и грезах Иисус в вашем обличие? Он так же прекрасен, как и вы, Владимир: белокурые волосы, разного цвета глаза, пухлые телячьи губы, которые хочется бесконечно целовать.

Колыванова коснулась пальцами Лужинового рта, и стала перебирать, будто слепая – он чуть отстранился, и даже хотел что-то сказать, но она крепко ухватила ногтями обе губы – никуда ты от меня теперь не денешься, мой солнечный мальчик. Впрочем, скоро отпустила, будто сообразив, что делает.
— Оккультизм, вообще, – великая вещь, и я не думаю, что вы бредите. Это все может быть по-настоящему. Впрочем, я перебила. Продолжайте, — сказала она таким тоном, как будто отдавала приказание.

Настроения её сменялись океанскими волнами, словно в одну минуту Колыванова была необычайно расположена и будто даже влюблена в Лужина, так, что он даже не сомневался, что потяни сейчас в кусты – она б в ту же секунду упорхнула вместе с ним. В другие – словно чары развеивались, Марта вглядывалась на Игоря взором, от которого мороз его пробирал по коже: смесью отвращения и злобы, словно они знали друг друга сотни лет, что прошли в вечных скандалах и пикировках, предательствах и изменах.

— Ну, я беру холсты, хватаю кисти и спешу осчастливить человечество своими шедеврами самого безобразного толка. Живописать я совершенно не умею, но Иисус Христос внутри меня уверен, что пишу я не хуже Ван Гога.
— Что вы думаете о тибетских махатмах, Владимир?
— А? Что?
— Простите, милый мой мальчик, я опять вас перебила.

— Гм. В другой момент я думаю, что я – гениальнейший писатель. Я сажусь за очередной бездарный роман и…
Но Марте уже было совсем неинтересно. Она зевнула и пошла к креслам.
— Не поможете мне?
— Охотно.

Она легла в шезлонги, которые он разломил пополам, указала место Лужину подле себя, бросила рядом зачитанные до дыр записки Блаватской, и надела очки от солнца.
— Понимаете, я никак не могу понять, как ему это удается? Как он умудряется обводить меня вокруг пальца? В моем отделе всего шесть человек. В отделе Мух – двадцать пять. Швондер так уверил руководство будто совершенно не справляется, что ему раздули штат, выделили специальные полномочия. Как это может быть? У него теперь даже не отдел, а департамент. Понимаете? Департамент! Но как он не справляется, если букв – поровну?! Понимаете, Владимир, поровну?!

«Черт с ней, пусть я буду Владимир».
— А самая важная буква – буква «Ха» ходит по очереди между отделами. Две недели она – его, две недели – моя. Но почему у него «Ха» набирает в сто раз больше нарушений и блокировок? Почему? Может, это оккультизм? Может, он воздействует на директоров гипнотизмом?

Они оба сидели в шезлонгах, Марта закурила сигарету, которые в госпитале курить было категорически запрещено, закинула ноги на журнальный столик, и Игорь в очередной раз подивился её росту. Пола халата опять распахнулась, точеное колено розово заблестело, и Игорь вдруг подумал, как здорово было бы поставить Колыванову на этот самый столик и раздеть. В этот миг в нем опять пробудился Христос, с неба спустилось благодатное вдохновение, затрепетав всеми разноцветными крылами, виски зажгло то ли нимбом, то ли – терновым венцом, и теперь миру явился выдающийся режиссер. Вдохновение охватило Лужина так, что он чуть было не закричал от восторга и внезапно нахлынувшего беспричинного счастья.

Он поставит камеру тут, а свет – здесь. Марта разденется до самого гола и встанет на стеклянный столик на корточки. Лужин скажет: «мотор!» и подойдет к ней сзади, и сначала припадет к ступням, обнюхивая их, как собака, и только приготовляясь облизывать. Это будет как будто самая крайняя степень унижения, в которую он, новый Пророк, окунется во искупления грехов мира…

— Верите ли вы, — спросила Марта, и сексуальные его фантазии внезапно растаяли, как эскимо – на палочке в руках ребенка, еще пока не наученного как правильно с ним обращаться в жаркий солнечный день, — верите ли вы, что каббала поможет мне победить Швондера? Я делаю теперь спиритические сеансы, и уверена, что смогу. Блаватская мне поможет. Я очень надеюсь на неё, и уповаю.
Она наклонилась, затушила окурок о плитку, и потянулась к нему.
— Владимир, милый, помогите мне победить эту сволочь?!
Шезлонги снова накренились, тела их переплелись в падении, они стукнулись лбами, как дети и оба разом засмеялись. Едва Колыванова обняла его и укусила рот искривленными в страсти губами, как от калитки снова её позвали.
— Наташа! К вам – муж!
— Боже, это несносно!
Вездесущий супруг будто все чувствовал, и появлялся в самые неподходящие моменты, как хитрый черт из табакерки. Она вздохнула и потащилась к воротам. Лужин сплюнул прилипшую к губе табачную соринку.

7.

Войдя в офис facebook, Кармушкин чуть было не вскрикнул от удивления. Три женщины при входе, три грации, раздавали всяк сюда входящему георгиевские ленточки, которые были уложены в корзину, стоящую посреди залы. Будто нимфы в Гонолулу, встречающие туристов цветочными гирляндами, три лучезарно улыбающиеся американки, протягивали всем колорадских змеек.

Они предлагали победные знаки всем, и американцы их с удивлением брали. Некоторые спрашивали: — «Что это?» — И девы подробно плели ту фантастическую ерунду, которую им велели объяснять, и повязывали на грудь или сумочку вопрошающему пышным бантом.

Ближайшая к ним дама, лет шестидесяти, протянула и Кармушкину, но он дернулся, как от гадюки:
— No! Nope! Спасибо, не надо.
Фёдор смотрел на женщин, как на сумасшедших. Увидав, что он русский, они совсем не поняли, почему?

Это были волонтеры, которых уверили, что георгиевская ленточка – сакральный для всякого русского человека знак, фундаментальный национальный символ народа, и что всякому из этого племени будет приятно его иметь в преддверии Дня Победы.
— Ну, зачем же их обижать? — молвил примирительно Лужин, подмигивая Кармушкину, и взял две. — Мы, хоть и либералы, но должны же как-то лавировать.

— Но как? Откуда это тут? Невообразимо! — недоумевал Фёдор.
— Раздавать ленточки, видимо, распорядился Швондер. Хоть он и американец, но ему не хочется совсем уж порывать с родиной. Знаешь, тут каждому рано или поздно приходится иметь дело с российским консулатом. А инициатива, вестимо, – оттуда.

Они вышли на тринадцатом этаже, и пошли по длинному узкому коридору.
— Здесь работает русский отдел, — сказал Лужин.
В помещении никого не было, кроме одного небольшого человечка, похожего на чертежника из московского НИИ. Он и вправду, что-то чертил на большом листе ватмана.
— Здравствуйте, — молвил Кармушкин.
— Добрый день, — проговорил человечек.
— Иосиф, это – Фёдор.
— Очень приятно.
Кармушкин мельком глянул в рисунок на бумаге – там был план дома.
— Пойдем, я тебе тут все покажу, — Лужин уволок его обратно в коридор.

Они стали везде бродить, и Игорь негромко вводил Кармушкина в курс дела.
— Раньше в facebook была тишь и гладь. А теперь – такой срач развели, как в чистилище. Как думаешь, с чего бы?
— Война в Украине?
— Это да, война для Швондера – мать родна. Но и кроме этого что еще?
Кармушкин задумался:
— Я думаю – политика. Выборы.
— Выборы – да. Ты не представляешь, сколько русских интересуется выборами в Америке. Своих-то не имеют – вот и лезут в чужие. Но главное – деньги, братец! Вот – что движет миром. Деньги стреляют быстрее пистолета. Понимаешь?
— Не совсем.

— Чтобы понять, что такое Отдел Мух, тебе надо знать любимый анекдот Швондера. Знаешь, какой?
— ?
— Прибегает молодой адвокат к отцу и, радостный, рассказывает: «Помнишь, то самое дело, которое ты вел десять лет? Так, я его выиграл!» «Ну, и дурак!» — отвечает ему с насмешкой отец. — «Я с него десять лет кормился, и ты бы еще – столько же».
Швондер – старая номенклатурная крыса. Ему не результат важен, а сам процесс. В этом – смысл всякой туфты. Действие становится значимее результата. Чем оно сложнее и тяжелее, тем больше под него можно просить финансирования. В этом весь фокус, и мы должны сделать для Марты то же самое.
— Швондер – это глава Отдела Мух или вообще всего?
— Отдел? Нет. Бери выше. Теперь уже Департамент. Но общего руководства у русскоязычных модераторов нет. Это специально так сделано – конкуренция, дескать. На самом деле не конкуренция, а грызня. Они нас ненавидят, а мы – их.

Лужин показал Кармушкину массажный кабинет, сауну, кафетерий, местную стоматологию, комнату отдыха, столовую, короче – всю важную инфраструктуру facebook.

— Департамент – наша цель, — зашептал Лужин. — У нас тоже скоро должно стать департаментно. Марта выделила финансирование из своего кармана. Нужно сделать так, чтобы все в отделе Слонов взвыли, чтобы у них дым из жопы пошел, чтобы они не справлялись и вопили об этом на каждом углу. И это несправление устроим ты и я. Через три месяца мы должны перейти на самоокупаемость: увеличить ей штат до девяти. Ты, я, и еще один. И кормиться официально.
— Стоп! — вскинулся Фёдор. — Но я же – без разрешения.
— Ах, черт, забыл… Но ты не боись. Мы тебя сделаем консультантом.
Игорь закусил губу, раздумывая, как он будет оформлять Кармушкина.

— Мы должны сделать всё так, как сделал Швондер. А сделал он хитро, через туфту. Дай ему продать вагон картошки – он вместо того снимет офис, попросит бюджет под рекламу, наймет секретаршу, сделает отдел клининга, чтобы картошку мыли, выставит ее поштучно на аукцион с повышением, создаст три подставные фирмы, купит сам первых сто картофелин, завалит газеты странными объявлениями, выпустит акции, проведет IPO, возьмет миллионный кредит, замутит стартап, выведет все в офшоры на Каймановы острова, вылезет на биржу, выпустит голубые фишки, купит себе квартиру в Монте-Карло и ferrari и обанкротит все в ноль. Но хозяин будет ему еще долго руку трясти, как он все красиво сделал. Потому, что если просто продать вагон картошки – ему дадут сто баксов комиссионных и – адью. Понимаешь специфику?
— Понимаю.

Они остановились перед дверью с буквой «Х».
— А здесь у нас – как раз торжественная передача дежурства, — сказал Игорь и усмехнулся. Из-за двери слышалась негромкая ругань. Лужин аккуратно отворил и дал Кармушкину заглянуть внутрь. Две группы людей, общим числом примерно тринадцать, что-то горячо и живо обсуждали.

— Что здесь делает грузчик?! — закричала девушка в очках. — Ну-ка, закройте!
Игорь злорадно захихикал и затворил двери.
— Наши вашим дежурство передают. И так каждый раз издеваются. Через две недели швондеровские будут передавать букву «Х» колывановским. И всю душу наизнанку вынут. Это вообще единственная плавающая буква. Туда-сюда гоняют.
— Почему?
— Когда только начиналось, Цукерберг особо думать не стал, ему принесли русский алфавит, он поглядел, и отчертил ногтем до «Н». Сверху все – Швондеру, снизу – Колывановой. Так Николай I делал дорогу из Санкт-Петербурга в Москву: взял линейку и просто провел карандашом прямую линию. В одном месте попало на палец, вышла загогулина. Никто не осмелился перечить, и теперь в этом месте изгиб. Так и тут. Отдел Мух стал курировать весь русскоязычный сегмент от «А» до «М». А Отдел Слонов – от «Н» до «Я». Вроде справедливо. Но нет. Эта зараза, Виктор Борисович, распсиховался и закатил истерику, дескать, «Х» стоит половины всех букв.
— Там, вроде, не так много, — возразил Кармушкин.
— Не скажи. «Ха» – самая сильная и значимая буква русского сегмента.
— Почему? Потому что «хуй»?
— Ну, во-первых, потому что хуй. И все производные от хуя: хуйня, хуёвый, хуета, хули, хуё-моё, и так и далее. Во-вторых, потому что Хуйло и Христос. На этом тоже многие паразитируют, и тут надо держать ухо востро. Швондер добился приема у Марка, и объяснил ему всю значимость, всю сакральность буквы «Х» для русского человека. Теперь они по три часа журналы мурыжат.
— Какие журналы?
— «Журнал передачи буквы «Хуй» и «Журнал учета недостатков при передаче буквы «Хуй». Это Швондер придумал процедуру. Еще тот иезуит.
— В смысле? Так и написано?
— Нет, «-уй» потом приписали. Шутники.

— А почему грузчик?
Лужин слегка замялся.
— Я тут, как бы так сказать, инкогнито.
Фёдор упал духом. Ему хотелось настоящей, серьезной работы. Вместо этого грузчик facebook нанимает его для изготовления троллей и ботов.
— Э, постой, брат, — Игорь все понял по его лицу и хлопнул плечо, — не парься ты так. Они назло стебутся. У нас же война с ними. Я – шестерка, но шестерка козырная. Я такая шестерка, которая туза бьет. Я же – Марты любовник.
Лужин самодовольно улыбнулся.
— Да и ты сам тут будешь как бы уборщиком. Официально тебя в отдел дворником берут.
«Час от часу не легче», — вздохнул Фёдор.

Они прошли еще несколько помещений.
— Я сейчас. — Кармушкин направился в уборную.
Войдя, Фёдор вынул из кармана георгиевскую ленточку, бросил её в писсуар, плюнул туда и смыл. Вдруг с ужасом увидал он, что тряпица эта никак не смывалась. Он слил воду еще раз и еще, потом осторожно вынул ее обратно, взяв в два пальца, и понес к унитазам. Едва Кармушкин захлопнул за собой кабинку, как кто-то вошел в туалет, бодро насвистывая что-то из Моцарта. Фёдор испугался, сел на стульчак и притаился.

— Как дела, милая? — спросил некто тоненьким фальцетом и подленько засмеялся.
— Видишь, я могу говорить только из restroom, чтобы нас не подслушали. Постой, мне надо тут проверить.

Говоривший по телефону поскакал на своих копытцах смотреть кабинки, нету ли кого, кроме него? Кармушкин непонятно чего испугался, и зачем-то поднял ноги вверх над унитазом.
— Никого, душа моя. Только ты и я.
Фальцет подошел к писсуару и надолго засопел. Спустя минуты три послышалось прерывистое журчание. Фёдор сидел, ни жив, не мертв. И угораздило же его тут притаиться? Еще минут пять позже, вымыв руки, но, так и не прекратив щебетать по телефону всякую любовную околесицу, бригелла покинул мужскую комнату. Кармушкин вздохнул так, будто спасся от неминуемой смерти, вспомнил про символ Победы в руке, опустил его в унитаз и смыл, твердо удостоверившись, что георгиевская ленточка окончательно убралась в клоаку.

— Ну что, познакомился, — спросил Лужин весело, когда Фёдор вышел.
— С кем?
— Ты не видал его? Это был сам Швондер!
— Я так и подумал! Но – нет, мы разминулись.
Анабасис их по facebоook был окончен. Оба, наконец, вернулись в отдел Слонов. Иосифа не было.
— Вот – твой стол. Тут ты и будешь сидеть. Но иногда тебе придется и помести, ты уж не обессудь.
— Хорошо. А где теперь Марта?
Лужин выдохнул.
— Ну, она как бы в «дурке».
Фёдор с недоумением посмотрел на Игоря.
— Ты не переживай. Это у неё профилактическое, она каждый год ложится. В принципе, нормальная баба. Только чокнутая слегка. Пойдем, покажу, где твой официальный инструмент.
Кармушкин двинулся за своим провожатым к кладовке.
— Вообще, на самом деле в России идиотов гораздо больше, — сказал Лужин, — просто в Америке лучше диагностируют. Я же тоже лежал. Там-то я с Мартой и познакомился.
Он остановился, постучал с загадочной улыбкой указательным пальцем себе по лбу, и поведал, как стал Виктором Франкенштейном, воскрешающим монстров из виртуального небытия.

8.

Они пили утренний кофе, который им принесла Марта в стаканчиках.
— Как ваши дела?
— Второй день, Владимир, я пребываю в чудовищной депрессии.
— Что такое? — спросил Лужин.
— Представляете? Моя соседка по палате – совсем не та, за кого себя выдает. Она, нищенка, бездомная.
Марта вынула из кармана халата телефон, несколько секунд что-то в нем искала и показала Лужину фотографию, на которой он ничего не смог разобрать из-за черноты.

— Не поверите, как я жалею этих несчастных. Как они много настрадались – привезенные в цепях с африканской земли, расовые изгои американского континента. Парии, над которыми издеваются белые, — Марта заломила руки, — я как подумаю – меня всю в дрожь бросает. Чудовищное лобби консерваторов выполняет квоту корпораций и частных тюрем – миллион черных в год – вынь, да положь для каторжных работ.

Лужин не стал с ней спорить.
— О, как я мучилась, взирая на её страдания, ровно – как Иисус Христос. Я, верите ли, ноги ей целовала? Я гладила ей ступни, отчего она всегда вздрагивала, вскрикивала и, будто доведенная до исступления, орала на меня: «фак!» и плевалась. Она презирала меня в эти минуты, а я была, как Папа Римский, распластанный перед прокаженными в самоунижении. Я все готова была вынести, на всё пойти, чтобы вымолить прощение за все мучения её несчастного народа. Мы в ответе за тех, кого приручили, мы просто обязаны искупить эту жертву.
Глаза Марты сверкали тем же блеском, каким сверкали глаза Жанны Д’Арк, когда ее вели на костер.

— Это вообще странность моей необычной натуры: я могу бежать на край света, помогая совершенно постороннему человеку, но близкому, если он спросит о помощи, откажу. Не знаю, отчего так, но вот такой дурной у меня характер, — Колыванова горестно вздохнула.
Игорь пожал плечами, дескать, видал он дамочек с такими странностями навалом.
— Я вам даже такую вещь скажу, за которую вы, верно, станете меня чураться.
— Нет, что вы! — воспротестовал Игорь.
— Станете, точно. Я знаю, — молвила с печалью Марта.
— Нет же!
— Поклянитесь.
— Клянусь!
— Я ей ноги мыла, и ту воду пила.
Лужин почувствовал легкую тошноту и пожалел, что поклялся.
— Видите, я же сказала, — молвила Марта, скривив губы, — теперь вы меня возненавидите.
Он решительно замотал головою.

— Как вдруг я узнаю удивительнейшую вещь, — продолжала Колыванова. — Внезапно я узнаю страшное. Я после три часа чистила зубы разными пастами и порошками, и мыла руки ферри. Я больше туда – ни ногой. Увольте.
— Да что такое?
— Верите ли, Владимир, она оказалась на четверть еврейкой!
— И?
— Что «и»? Но это же все в корне меняет! Для меня это был шок, — Марта вынула из халата сигареты и закурила, — Ведь это белое еврейское лобби правит миром и корпорациями, угнетая мусульман и чернокожее население. Я думаю, это от того, что у евреев извилины расположены в мозгу не вдоль, а поперек. Взять того же Швондера…

Лицо Колывановой искривила судорога, было видно, с каким трудом она сдерживала себя в руках, вспоминая начальника Отдела Мух.
Марта надолго замолчала, куря одну сигарету за другой.
— Знаете, думая обо всем этом деле, — молвил Лужин, деликатно прикасаясь пальцами к Мартовскому локтю. — Все, что вы говорили. Я полагаю, что тут все дело в туфте.
— В чем?
— Туфта, — повторил Игорь заветное слово, вокруг которого и завертелась вся эта история. — Я разгадал фокус вашего Швондера.

Колыванова была вся внимание, пред ней внезапно раскрывался ларчик. Она перестала, как обычно, перебивать.
— Мы все – дети туфты. Все наше поколение – одна сплошная туфта. Туфта, вообще, есть вранье, очковтирательство. Но вранье вранью рознь. Врач уверяет пациента в отсутствии смертельной болезни: это ложь, святая, – во благо: дабы несчастный спокойно отошел в мир иной, без мучительных страданий и клинической рефлексии. Жена лжет мужу, что не спит с любовником – тут тоже ложь во спасение. Во спасение супружеских уз, семейного очага, маленьких розовощеких малышек, которые щебечут по персидскому ковру, узаконенного браком быта.
Лужин быстро взглянул, не переборщил ли он? Но Марта, кажется, совсем не придала значение.

— Тут же – вранье для воровства.
— Я ничего не понимаю.
— Что же тут непонятного? Швондер просто туфтит Цукерберга.
Марта слушала его, отворив рот. Так, что Лужин в эту минуту даже подумал: вложи он в него свои пальцы, Колыванова это и не заметит. Оближет и засосет, быть может, но продолжит внимать.
— Он водит его за нос, продает ему ничто. Я полагаю, что Швондер наделал в facebook ботов, троллей и спойлеров, которые формируют повестку дня и наполняют Отдел Мух бессмысленной работой.
— Как?
— Создал себе искусственно фронт работы, и вопит, что ему не хватает людей. Мы так делали у нас в редакции. Да так вообще полстраны живет.
— В смысле?
Лужин покровительственно рассмеялся.
— Вы, тут в Америке, совсем разучились работать. В редакции у нас под каждой статьей писалось тридцать или пятьдесят фейковых комментариев, чтобы раздразнить народ и завести читающую публику. Постилась какая-либо ерунда от имени квасных патриотов или завзятых либералов. Они начинали ругаться друг с другом, зло, со сквернословием и такими проклятьями, от которых волосы дыбом. Чаще всего это был вообще один человек. Руководство, испугавшись, срочно нанимало модератора, который бы все это чистил и удалял. Спустя месяц ему требовалась уже помощь – количество комментариев росло в геометрической прогрессии. А делали все это мы сами. У каждого было с десяток фальшивых аккаунтов. Так создавалась видимость работы, так выбивалось дополнительное финансирование, так нанимали на работу своих дружков, так повышали себя в должности.

Колыванова раскрыла рот от изумления. Все становилось на свои места, она начинала понимать, отчего в соседнем отделе работы невпроворот, а у нее – конь не валялся.

— Главной духовной скрепой России, безусловно, теперь является туфта. Именно туфта – как симбиоз вранья и воровства, стала основной национальной идеей. Обманывать, лукавить, очковтирательствовать для того, чтобы воровать, – такова теперь Россия.

Лужин возвысил голос и воодушевился сам, как записной оратор.
— Дорвавшийся до власти правитель ни дня не может прожить без того, чтобы не соврать своему народу. Он врет направо и налево, врет всегда и везде и по всякому поводу. Всюду боясь говорить правду, он лукавит даже там, где это не нужно. Страх перед народными волнениями вынуждает его нести околесицу, опровергая свои собственные слова, которые он говорил прежде. Обман множится, спускаясь от трона по мраморным ступеням вниз: в бесконечном вранье депутатов и чиновников разного ранга; все лгут, и знают ведь, что лгут. Лукавство пропагандистов убеждает население, что оно окружено врагами, но имеет такую мощную армию, что всех кругом победит. Уверовавшее во вранье население свято верит, что оно теперь живет лучше всех, и никогда так хорошо не жило. Обман так плотно вошел в сознание народа, что обыватель теперь сам, без чьей-либо подсказки, врет окружающим и самому себе, уверяя, как верно в России все устроено, и как неправы те, кто сомневаются в этом.

В этот момент в широко распахнутый рот Лужину залетела муха. Он закашлялся, стараясь сплюнуть, но сплевывать было нечего: он случайно проглотил насекомое. Игорь быстро глянул – не видала ли Колыванова его конфуза, но нет, она сидела, закрыв глаза и наслаждаясь лужинским красноречием.

— Короче, врать, чтобы воровать, или туфтеть, стало основным принципом существования страны, по которому живут все, от мала до велика: туфтят воспитатели в детских садах, учителя в школах, врачи в поликлиниках, туфтят госслужащие и предприниматели, туфтит малый бизнес, отказываясь платить налоги, туфтят полицейские, обирая народ, туфтят чиновники всех мастей, выдумывая схемы с откатами, туфтят журналисты, сочиняющие ахинеи и туфтят придворные писаки за членство в союзе и бобровую шапку, туфтят даже безногие паралимпийцы, меняя с фсб-шниками мочу для допинговых комитетов. Все туфтят за бабло вослед за главным туфтологом, которому хоть ссы в глаза, а ему все – божья роса. Такова теперь Россия, таковы теперь её нравы.
— Да вы, батенька, прямо Радищев, — молвила Марта, отворив глаза и глядя на Лужина с восхищением. — Вылитый карбонарий!

Ей вдруг захотелось сделать чего-то необычное, невероятное. Она взяла его руку, разглядывая, будто это была не ладонь, а кошелек с золотыми флоринами, провела указательным пальцем себе по губам, лизнула, взяла в рот и легонько прикусила, после чего вынула обратно, положила на грудь, под полу халата и закрыла глаза, чтобы не видеть его реакции, спрятавшись, быть может, даже со стыда от мира – вдруг он там себе смеется? Она нащупала его пальцами свой сосок и крепко сжала. «Еще сильнее! Ну же! Ну!»

Лужин посмотрел на неё, и вздрогнул: на голове Колывановой был золотой коринфский шлем с конским гребнем. Это была не Марта, это была сама богиня Афина. Шлем был поднят и этот профиль невозможно было ни с чем спутать, волосы её развивались, рот был полуоткрыт, в одной руке было зажато копье, вторая держала круглый щит. Богиня подняла руку, крепко перехватила древко и сильно метнула. Лужин смотрел, куда оно полетело.

Там, перед забором Кайзер Госпиталя стоял кентавр, маленький еще жеребенок, лет четырех-пяти. Копье ударило животное ровно в бок, сбив детеныша с копыт. Он упал на переднее колено и жалобно заржал. Из раны в боку сочилась кровь, немного, но если вытащить копье – кровь хлынула бы потоком.

Лужин был так потрясен увиденным, так рассержен, и возмущен, что схватил сосок Марты, соединяя под кожей ногти, и ущипнул зло что есть силы.
— Что вы себе позволяете, Владимир? — Вдруг строго проговорила Колыванова, резко вытолкнув из-под халата его руку, поднялась в кресле, запахнула полу, поправила прическу, надела очки от солнца и пошла к зданию клиники, даже не распрощавшись. Наступало время обеда: в воздухе неуловимо пахло пюре и корюшкой. «Корюшкой?» — вскинулся Лужин. Это было невероятно: «Но откуда в Америке корюшка?»

9.

— Ты учти, новых орков всегда надобно легализовывать. Как нас – в Америке, — Лужин подмигнул Кармушкину.
— Я их потихоньку ввожу.
— Нет. Знаешь, потихоньку не надо. Нужно со скандалом. Затевай срач. Публика хочет, чтобы её всячески дразнили.
— Чем дразнили?
— Да без разницы. Вот гляди, я беру, положим, Петра Первого. Ну, где, кажется, можно тут поживиться? Фигура скучная и положительная. Ан, нет. Сейчас я напишу пост, какой он был кровопийца и тиран, и как закатал в питерские болота под булыжник миллионы крепостных из-за своего самодурства. Я в этом посте совру. Выпячу все самое дурное, а все самое положительное специально скрою. И так все изложу, чтобы завести пружину. Чтобы читатель, который его в facebook увидал, загорелся бы на ровном месте. Чтобы все внутри его встрепетало! Как будто бы его мамаше в лицо харкнули! А ты придешь и начнешь мне спорить с издевкой. Скажешь, что я – сволочь и русофоб, не люблю родное отечество, и как тебе плакать хочется, что такие, как я, коптят небо на белом свете. Я вспылю. Начнется драка. Мы будем пикироваться до бешеных слюней, до судорог. Читатели, глядя на дуэль, сами остервенятся, дико, матерно, и начнется такая ругань, до самоистребления, до кровавых соплей, такая чехарда, что хоть святых выноси. А нам только того и надо.

Спустя два часа, оба, уставшие от баталий, отправились пить кофе. Лужин не мог разогнуться от смеха, так болел живот.
— Понимаешь теперь принцип?
— Понимаю.
— И нам весело и людям польза, — Лужин имел в виду Марту.

— Сто лет назад большевики решились выковать нового человека. Идея, не сказать, чтобы провалилась, но получилось, кажется, совсем не то, что задумывалось. Нового человека, именно в планетарном масштабе, сделал Цукерберг. За двадцать лет общения онлайн гомо сапиенс изменился, стал вести себя совершенно по-другому. Вот, ты, например? В интернете ты не такой, как в действительности.
— Это почему? — спросил Кармушкин, как будто немного обидевшись.
— Ну, в жизни ты – скромный, спокойный, уравновешенный, — сказал Лужин, осматривая Фёдора, как Тарас Бульба – сына, словно впервые его увидал после бурсы. Он хотел сказать: «робкий, малахольный, безынициативный», но из сострадания так не сказал.
— А в интернете, наоборот: дерзкий, импульсивный, острый на язык. Глаголом по древу, или как там? В сети ты – мачо и герой-любовник. А тут – никто. Понимаешь?
Кармушкин печально кивнул.
— Это настолько разные образы, что когда тебя воочию видят, не понимают, что ты – это ты.
— Я знаю одну удивительную историю по сему поводу, — заметил Фёдор. — Про юношу, который влюбился в девушку по интернету, встретился с ней, а она оказалась вовсе не такой, ну, просто совершенно. И ему с ней живой – скучно, а с сетевой – интересно. Реальная – не мила, виртуальная – возбуждает. Воочию он ее не желает, а глянет на аватарку – так восхочет. Только так себя и уговорил, что через интернет.

— Вот видишь! — Лужин набил полный рот пончиками: в facebook, где был почти коммунизм, он наедался на целый день и через силу. — Он впустил в себя выдуманное, и стал им жить. Тут у нас всё совсем по-другому, не так, как в мире. Тут действуют совсем иные правила поведения. Совершенно. И люди ведут себя иначе, чем в обычной жизни. Флиртуют, влюбляются, ругаются, женятся, разводятся, выкидывают из френдов, враждуют, становятся непримиримыми врагами или ближайшими друзьями совсем не так, как в реале. Тут сам принцип коммуникаций совсем другой. Все учебники по психологии летят к черту. Думаешь одно – выходит третье. Самый повод антропологам, социологам и психологам говорить, что facebook выковал нового человека, другое биологическое уже существо.

— И всего за каких-то пятнадцать лет, — заметил Кармушкин.
— Именно. Я два года из кожи лез себе три тысячи фолловеров сделать, а ты, вон, за год, не напрягаясь, двадцать тысяч набил, сам того не желая.
Кармушкин самодовольно улыбался.
Лужин взвешивал на руках орков, которых пока успел родить Фёдор.
— Этот – хорош. Тот – не очень. Здесь доработай. Этого отшлифуй. А того не трогай, он – идеальный.
Созданное воинство взнуздало коней, поправило шлемы и щиты, и отправилось походным маршем на войну, чтобы вступить в сражение, когда Кришна позволит Арджуне начать схватку. А пока шла долгая и тайная подготовка. Лужин и Кармушкин оба были будто демиурги, лепившие из глины первых титанов. Боги хаоса: один – грузчик, второй – полотер. Фёдор сходил к автомату и налил им ещё кофе. Сегодня был его первый рабочий день.

— Нам нужно, чтобы у Швондера от наших ботов голова кругом пошла, — сказал Лужин, когда Фёдор вернулся с двумя стаканами капучино. — Чтобы он в дурку вместо Марты уехал. Чтобы у него паранойя развилась с падучею. Чтобы он места себе не находил, чтобы вставал с утра тревожный и отстраненный, а ночью ложился в кровать в судорогах. Чтобы его во сне бросало в небеса над простынями в припадочной конвульсии. Чтобы он терзался каждую минуту. Вот как нам все это нужно сделать. Отомстим гадине за Колыванову! Отольются мухам слоновьи слезки. Так, что лепи троллей смело и бойко, делай их из ненависти, вражды, злобы, клеветы и злости. Наплюй туда, нахаркай, нассы и вымеси чудовищ нового времени. Наделяю тебя всеми существующими нечеловеческими полномочиями. С Богом, давай, трудись. И мусор потом вынести не забудь. Сегодня понедельник – выставляем баки.

Игорь, дав такие наставления Кармушкину, покинул на сегодня свое рабочее место, велев работать усердно, дабы его не подвести. Вообще, в Америке трудились совсем не так, как в России, а в Facebook и подавно не так. Половина, а то и две трети дней в неделю всем тут разрешали работать из дома, чем многие и пользовались. Марта на рабочем месте отсутствовала, а Швондер не имел права давать Отделу Слонов никаких указаний. Потому тут творилась анархия, и все, включая Лужина, с удовольствием ею пользовались.

«Ну-с, приступим», — подумал себе Фёдор, разминая пальцы, гаденько улыбнулся, включил компьютер, и с головой углубился в работу. Каждый день у него должно было появляться тридцать свеженьких, новеньких, кругленьких, изысканных аккаунта, к которым невозможно было бы подкопаться. Это были совсем не очевидные боты, с кошачьими автарками или мордашками глянцевых красоток. Вовсе нет. Строительный рабочий, дантист, домохозяйка со своими рецептами пирогов, журналист из провинциальной сибирской газеты, летчик-дальтоник гражданской авиации, массажистка, продавец из рыбного отдела магазина, малоизвестный писатель, карлик стендап-комик, успешный американский адвокат, китайский таксист, заклинательница змей, деревянный инженер с двумя высшими образованиями и полным отсутствием мозгов, работница презервативной фабрики, активист по поиску педофилов в сети, московский поэт, ватный программист Ваня Малеев, опальный живописец, мальчик семи лет, рисующий карикатуры на власть, и множество других фейковых персонажей…

Особенность кармушкиной работы заключалась в полной и совершенной секретности, в том, что они формировали тайную армию на своей же территории. Ни одна живая душа в отделе не должна была знать, чем они занимаются. Лужин разработал секретный план, который утвердила Колыванова, а Кармушкин взялся его реализовывать. Собственно, реализовывать его должен был сам Лужин но, будучи истинным москвичом, Игорь не мог не переложить свою работу на другого.

Каждого нового бота Фёдор добавлял в свои друзья, и стоило тому открыть рот на его странице, где у Кармушкина было пятьдесят тысяч подписчиков, как новые запросы и новые френды легализовали анонимного пришельца в виртуальной реальности.

Ему выдали новую машину, профессиональный Mac, стоимостью в несколько тысяч долларов. Этого добра в facebook было настолько навалом, что корпорация три раза в год устраивала бесплатные раздачи лаптопов бездомным, да так, что в ночь перед раздачей их количество в Пало-Альто и окрестностях увеличивалось в разы за счет предприимчивых студентов.

Рабочее место Фёдору устроили так, чтобы ни одна живая душа не смогла заглянуть в монитор. Он сел в самом углу, спиной к стене – чтобы видеть весь пустой офис. Предосторожность не лишняя, ибо он сразу вызвал интерес не только в Отделе Слонов, но и в Отделе Мух, и даже девушка на рецепшене, Юля, проявила к нему живой интерес.

Для себя Кармушкин решил, пока ехал на велосипеде, что будет приходить раньше и уходить позже всех, чтобы не сидеть дома и не думать о Лизаньке, потому что безделье вечно напоминало ему о ней. Он вознамерился так загрузить свою голову, чтобы вытравить оттуда любовь, и взялся за новое дело со всей страстью измученной души.

В два в офис приплелся Иосиф, старейший в отделе работник, похожий на печального мальчика, которого Кармушкин увидал в первый свой день и принялся чертить на ватмане план дома, который собирался построить на недавно купленном участке. В пару дней они, несмотря на лужинские запреты, совершенно разговорились. Виной тому был Иосиф, который если открывал рот, то закрывал его не раньше, чем выговаривал все слова, блуждающие в мозгу. Кармушкин несколько дней слушал, долго порываясь задать тому вопрос, который боялся проговорить даже Лужину. Наконец, ближе к субботе, в обед, когда оба сидели на траве, и ели с ланчбоксов каждый свое кошерное, Фёдор не вытерпел и спросил как будто совсем нечаянно:
— А почему Марта ненавидит евреев?
— Ну, она их не ненавидит.
— Тогда откуда антисемитизм?
— Да нет никакого антисемитизма, просто у нее работа была такая.
Фёдор открыл рот от изумления. Первый раз он слышал, чтобы на работе требовали не любить евреев.

— Когда Колыванова сюда приехала, — стал с удовольствием рассказывать Иосиф, и Фёдор в какой-то момент даже пожалел, что затеял этот разговор, потому что теперь его было уже не остановить, — она, как и всякие эмигранты, долго не могла найти работу. Мыла унитазы в полпредстве, голодала, с черными жила. Потом смекнула, что можно хорошо зарабатывать на евреях. Устроилась маклером в одну адвокатскую контору по линии эмиграции, к Шнеерзону. Так сказать, старший помощник младшего лоера. И стала зазывать. Милости просим, гости дорогие, на ПМЖ.

Евреям, ведь как? Им получить политическое – раз плюнуть. Особенно раньше. Смешно даже говорить. Это простому человеку, чтобы стать political refuge или asylum, все круги ада пройти надо. Докажи, что твоей жизни в России угрожают, что грозятся убить, что ты опасаешься, и не без оснований. Документы представь. Но это весьма непросто. А еврею ничего этого не надо было. Он просто говорил одно веское слово «антисемитизм», ну, либо адвокат его говорил, если он по-английски не понимал, и всё. И ему давали грин-кард на тарелочке с голубой каемочкой. И попробуй только какая-нибудь сволочь в USICS усомниться – такой вой поднимался, на который все хасиды сбегались со всей Америки.

А потом антисемитизм стал там помаленьку утихать и угасать, на горе Колывановой, и Марта поняла, что без погромов в России все ее клиенты разбегутся. Вот, она и принялась бузить, учредила бурную деятельность в интернете, списалась с «Памятью», чуть ли не в учредителях там была. Наняла этого Гришу.
— Какого Гришу?
— Да педераста одного старого с Кастро. Неудавшегося писателя. Гриша такой срач устраивал – любо дорого было поглядеть. Сама-то она двух слов связать не может, ни бэ ни мэ. Только и могла, что ноги свои голые в интернете вывешивать. А после Гриши синагоги в Биробиджане поджигали – такой дар красноречия имел. Троллил народ, дразнил, ну, русские люди потихоньку завелись, и опять заговорили, что надо, дескать, уже что-то с этим делать: и вправду, мол, от евреев житья не стало, засилье масонов и опять вода в кране пропала. Понавылазили всякие: Проханов, ЛДПР, Родина. Записали Путина с Медведевым на пару в евреи, и понеслось. Эх, хорошие были времена. В день по штуке баксов делали. Отсюда и «Марта». На самом же деле – Наташа. Наташа Колыванова. А Марта – это имя надзирательницы в Аушвице, повешенной в 1948.

А Израиль она ненавидит – потому что конкуренция, как ты понимаешь. Это как туры в Египет или в Турцию. Туроператоры, работающие по маршрутам Хургада и Шарм-аль-Шейх ненавидят Бодрум и Анталию потому, что она отнимает у них половину заработка. Когда в Турции землетрясение – у них праздник, и наоборот: стоило ИГИЛУ взорвать самолет в Египте, как турецкие направления три дня пили, не просыхая, от радости. Так и тут, главный ее конкурент – государство Израиль. Еврею проще туда ехать, чем в Соединенные штаты. Вот, за это-то Колыванова Израиль страшно ненавидит.

Но проблема, видишь ли, в том еще была, что евреев в России и не осталось вовсе, евреи не резиновые. А попробуй Марте это докажи? И чем меньше ехали, тем больше злилась. Наташа, говорили ей, угомонись, не осталось уже в России никого. А она психовала, на стену лезла, и наконец, загремела в дурку из-за этого. По выходу завязала с эмиграцией окончательно, и перешла в facebook. Но неприятие на подсознательном уровне осталось: как пейсы видит – у неё тик начинается. А тут еще начальником второго отдела Швондера назначили. Тут любой тебе снова с ума сойдет.

10.

В дверь Лужину постучали. На пороге стояла Марта в пальто. За ней робко выглядывали две медсестры с колывановскими чемоданами.
— Я договорилась с директором. Он разрешил мне переехать к вам. Я не могу больше находиться рядом с этой обманщицей. Вы не возражаете?
Сказано это было таким тоном, как будто посмел бы он только возразить.

— Конечно, конечно. Вы располагайтесь здесь, а я пойду, прогуляюсь.
— Что вы! — вскрикнула Марта. — Вы мне совсем не мешаете.
— Пустое, — Лужин поднял вверх руки и вылез из одеяла.
Он вскрикнул: «Пардон!», совсем забыв, что вот уже десять лет как спит без трусов. Трусы он не носил вообще и из принципиальных соображений.

Марта быстро и будто мельком, глянула. Увиденное не сказать, чтобы потрясло её, но и вовсе не оставило, видимо, равнодушной. Речь Колывановой после того стала рассеянной и немного спутанной.
— Так. Куда бы мне это поставить? Вы не будете протестовать, если здесь встанет цветок?
— Что вы, что вы?! Я надеюсь, они подружатся.

Марта поставила свой горшок с большой фиолетовой орхидеей рядом с Лужинским, в котором самым непозволительным образом готовилась перейти в фазу цветения бережно культивируемая им конопля. Он натянул джинсы, вылез из-под одеяла, накинул футболку и пошел на улицу, подышать свежим воздухом и собраться с мыслями, которые скакали в его голове, как тараканы, спрыснутые дихлофосом.

По приходу в палату Игорь увидал, что Колыванова тут вполне себе прилично устроилась. Всюду крепко пахло духами, как будто кто-то разбил небольшой их флакончик. Она лежала в кровати и читала книгу, самоучитель по оккультизму. Одета она была так, чтобы у Лужина не возникло никаких даже мыслей по поводу возможной между ними интимной связи: в свитер, халат и пижамные брюки. Из-под двух одеял торчали не помещавшиеся никуда ступни ног в толстых шерстяных носках. Между их кроватями была целомудренно устроена занавесочка в васильковых цветочках.

— О боже! — вскричала Колыванова, едва Игорь улегся в свою постелю.
Он вскочил, срочно натягивая штаны:
— У вас там все в порядке?
— Срочно идете сюда! — заверещала Марта.
Лужин бросился к ней.
Она сидела в кровати с таким выражением на лице, будто увидала перед собой приведение. Дрожащая рука её вытянулась в направлении дальнего, темного теперь угла.
— Там кошка! — Прошептала она.
Лужин двинул туда, вблизи это оказалось полотенце. Он голову мог бы дать на отсечение, что когда входил в палату – его в углу не было.

— Как я испугалась! О, не бросайте меня, пожалуйста, Владимир. Посидите рядом.
Он пристроился на краешек кровати.
— Нет, лучше лягте, — приказала Колыванова.
— Будет ли это удобным? — как будто попробовал даже апеллировать Игорь.
— Но ведь между нами ничего нет, — заспорила с ним Марта, — просто товарищеские отношения.
Она будто бы даже была удивлена, что в голову ему могла прийти такая нелепость.
— Неужели вы думаете, будто я…?
— Что вы! — Вскричал Лужин. — Выпрыгнув из кровати.
— Куда вы? Я не имела в виду ничего дурного. Вот, послушайте, что тут написано, — и Марта стала читать ему руководство.

«Всестороннее исследование методов и феноменов тибетских махатм показывает, насколько глубоко заблуждаются люди…»

Права рука ее, будто между прочим, легла Лужину на бедро, спустя минуту скользнула чуть выше и вбок, и наткнулась на препятствие, которое словно обожгло Марту.
— Пардон! — вскрикнула она, словно вошла в ванную, где он в тот момент ставил на своем теле эксперименты.
— Ничего, ничего, — молвил Игорь.

Она продолжила. Голос её слегка дрожал.

«Две перекрещенные руки на полусфере означают Надежность и Искренность. Если начертать их на…»

— Ну, нет, я так не могу, — сказала вдруг Колыванова, бросила свой учебник на пол, поворотилась к нему, и впилась в губы страстным животным поцелуем.

Она стала срывать с себя одежу, будто та её душила, как Геракла – подарок супруги. В секунду все было сброшено на пол, и она предстала перед Игорем нагой Даней. Потом она сдернула ему брюки, и замерла в восторге от увиденного. Два часа они молча кувыркались на кровати, и лишь только чудовищные скрипы, да глубокие стоны раздавались под сводами Кайзер-Госпиталя. Лужин клал Колыванову и так и этак, и сам становился в такие позиции, которые она выбирала, приноравливаясь, выворачивая и выворачиваясь самыми замысловатыми образами, учитываю чудовищную длину её тела и величину его пениса.

— Я не могу так кончить, — сказала она вдруг. — Помоги мне.
В полминуты Марта объяснила Лужину, что он должен сделать. Он хоть слегка и подивился такому ее желанию, но счел, впрочем, что его самого это необыкновенно возбуждает.

Он уселся прямиком ей на лицо, взял в руки тонкий деревянный стек, который она достала из-под подушки, маленький шампур для запекания овощей, оттянул один конец его и ударил Марту ровно по левому соску, как она и просила. Та сильно вздрогнула, было видно, как ей больно, страстно застонала, и принялась вылизывать его всего исподнизу. Он переложил пытницкий инструмент в другую руку и щелкнул по правой груди. Ладони её лежали у Лужина на бедрах, и всякий раз, когда удар был не слишком точным или не таким жестоким, она, не в силах протестовать, ибо язык её был теперь полностью занят, шлепала его, требуя предельного себе мучения. Иногда ей казалось, что он недостаточно сильно восседает над ней, и она прижимала его, надавливая сверху руками. Она была само неистовство, извиваясь внизу, будто змий – под Святым Георгием. Бедра её яростно терлись друг о друга, приготовляясь к самому важному для Марты испытанию. Наконец, после двадцати пяти, примерно ударов, она раздвинула их как можно шире, раскрыв всю свою трепещущую вырезку, и ущипнула своего палача, подавая знак. Лужин отложил шампур в сторону, взял приуготовленное прежде мокрое полотенце, приподнялся над ней, размахнулся что есть силы и хлестнул Колывановой ровно между ног. Смачно, точно и с оттягом. Всё брызнуло в разные стороны. Она дико взвыла, и быстро свела бедра, зажав мокрую плеть. Лужин медленно тянул её, высвобождая наружу, а Марта, словно протестуя, никак не желала выпускать из себя пыточный инструмент. Тут была будто борьба двух начал: жертвы и плача, в которой они странным образом переменились ролями. Он спешил поскорее избавить тело от адской боли, а она задерживало терзание в себе, переполняла чувства сверх всякой меры. Вдруг, будто что-то в ней сломалось, она выгнулась дугой, полотенце выпало, Наташа забилась всем телом – страшная судорога проходила по ней волнами, от головы до пяток, и обратно. Язык и ладони её принялись ласкать своего мучителя, выражая самую предельную благодарность за такие страдания. «Милый, милый, хороший…» Никогда прежде Лужин не видал такого сумасшедшего оргазма.

Она вышла покурить, будто застеснявшись всего происшедшего между ними. Он захотел следом, но она возражала, желая остаться одной.
— Уволь, я не хочу.
Игорь потягивался в кровати, мысли самым удивительным образом блуждали в голове его: Лужин совершенно не готов был к такому удивительному сценарию. Так часто было в жизни его: ждешь одного, мучительно долго, выматывающе и болезненно, с надрывом и содроганием, и ничего ровным счетом не получаешь, как вдруг в другом месте, где совсем и не ждал и ровно не надеялся, все выплывает тебе на ладье с белой лебедью.

— Что ты тут делаешь, — спросила строго Колыванова, вернувшись. — Ну-ка, брысь – обратно к себе. Вот еще.
Боже, что это было? Он подумал, будто она рехнулась в эти три минуты, пока курила. Потом смекнул, что «рехнулась» в отделении психиатрической клиники звучит нелепо.
— Но ведь…
— Давай-давай, иди к себе. Ты чего?
Он схватил портки и футболку и юркнул за занавеску грязной татью. В одну секунду она поставила его из победителя в самые жалкие парии. Марта вела себя, как самая распоследняя сука: притягивала, а когда жертва расслаблялась – отталкивала сокрушительным пинком.
С той стороны занавески выключился свет.
— Спокойной ночи.
Колывановский крючок снова зацеплялся ему за кожу.
— Спокойной ночи, — ответил непроизвольно Лужин, и более в силу присущей ему от рождения деликатности. Пока он не научился играть по её правилам, в противном случае – просто промолчал бы.

— Подойди сюда.
Он вскочил и прокрался обратно к ней.
— А ты бы мог сделать то же самое у меня в отделе?
Лужин выронил изо рта жвачку от изумления.

«Отчего не помочь хорошему другу?»
— Чтобы ты понимал, Владимир: это не от того, что мы любовники, — сказала она, перевернувшись и улыбнувшись, и поцеловав Игоря в губы, — просто вчера мне снизошел с небес голос нанять тебя. Я узнала её. Это была Блаватская в образе енота.

Конец первой части.

Facebook Comments
Shares 0

Добавить комментарий

Подписаться на блог по эл. почте

Укажите свой адрес электронной почты, чтобы получать уведомления о новых записях в этом блоге.

Join 224 other subscribers

Recent Posts