Страшная тайна

Standard

Когда над Москвой опускается глубокая ночь, и становится темно, как у Христа за пазухой, Алексей Навальный осторожно открывает один глаз, затем – второй, а потом – третий, и тихонько встает с кровати, чтобы не побеспокоить жену, Юлю. Он неспешно проходит на кухню и открывает холодильник. За коробками с тортами и колбасой – взятками и ворованными у собутыльников бутылками блестят никелем цифры кода на маленькой дверце. Навальный неторопливо набирает пароль «Путин хуйло» и отворяет секретный сейф.

Внутри всего только три предмета: пистолет, из которого убили Джона Кеннеди, орден «За заслуги перед Отечеством тринадцатой степени» и маленькая бархатная коробочка. Алексей бережно вынимает коробочку, отворяет её. В ней – сафьяновый мешочек. Он развязывает мешочек так, как будто оттуда должна выскочить индийская кобра и вытряхивает на ладонь содержимое. Это – удостоверение. Красная кожа с тиснеными золотом буквами.

Навальный открывает красную корочку. С фотографии смотрит на Навального Навальный с усами. На плечах фофудьи — эполеты Третьего Кавалерийского Императорского полка. На боку – сабля. Из-под фуражки выбивается рыжий чуб. От форменного ремня к сапогам со скрипом – три генеральских лампаса. На ногах – шпоры. Между ног – конь. Сбоку буквы: «Гвардии старший Агент Кремля Алексей Анатольевич Навальный». Печать кремлевской канцелярии. И подпись с характерным росчерком: Дмитрий Медведев. Поверху лба большими сиреневыми буквами: «СТРОГО СЕКРЕТНО. БЕЗ ПРАВА НОШЕНИЯ ЭПОЛЕТОВ, САПОГОВ И САБЛИ».

С печалью смотрит Навальный на свое тайное удостоверение. Никаких бенефитов и преференций не дает ему это почетное секретное звание. Никак не воспользоваться ему пенсией, которая ежемесячно начисляется на банковский счет на Каймановых островах. Никакой, казалось бы, выгоды ни ему, ни его детям. И нет даже бесплатного проезда в метро. И только после смерти, когда рассекретят через 99 лет архивы ФСБ, его именем назовут комету или кратер на Луне – на худой конец. Навальный с грустью улыбается этой мысли, прячет удостоверение обратно в мешочек, мешочек – в коробочку, а коробочку в сейф. Достает коньяк, наливает себе пятьдесят грамм и залпом выпивает. Звон бутылки, возвращаемой обратно в холодильник, будит жену, Юлю. Она открывает один глаз, и смотрит пристально в потолок. Где-то там, далеко в небе, вокруг четырех ярко синих солнц, крутится ее родная планета…

Относительно Навального

Standard

Насчет Навального. Я терпел, терпел, да не вытерпел. Представьте себе человека, который, прочитав роман, кидает его в гневе об пол.

— Черти что! — орет он. — Как у автора только руки поднялись такое писать? Сволочь и подлец! Почему главный герой – блондин, а не брюнет, как я люблю? Отчего действие проходит в Парагвае, а не в Тибете? Зачем он ту блондинку застрелил, а не отравил? И почему-то в конце, а не в середине? Гулял бы в Париже, а не в Лондоне. Для чего у него бэнтли, а не феррари? Я больше феррари люблю. Часы – золотые? Окна спальни – на восток? Все, от первого до последнего слова, буквально все – вовсе не так, как мне нравится! Ненавижу такой детектив, ну, его – в баню. А хочу только такой, в котором все, от первого абзаца до последней запятой – по-моему! Несите мне такой. А другой – в печку!

Ему на это, может быть, умный человек скажет, что никогда он такой книги не сыщет. Такой просто не бывает. Не выдумали еще. А хочет такую – пусть сам себе пишет. Не нравится ему кандидат – пусть сам идет на выборы. Он от такого предложения еще пуще кричать начнет: и нет смысла, и народ дурной, и никто его не пустит. Короче, одну проблему подменит другой – как софист тезис.

Так и тут. Не может человек, которого мы видим, нам всем угодить. Не бывает такого. Что-то всегда в нем будет кому-то отвратно: рост, вид, костюм, запах изо рта, или из образа мыслей какой-то сегмент, кусок какой-то. А так, чтобы, вот, все не то – так не бывает. Это, скорее, психическое отклонение.

С этим последним больше всего проблем, ведь всякому ясно, что точного соответствия нашим идеям мы никогда и ни в ком не сыщем, чтобы попало в точку. Мужей и жен таких не бывает, чтобы все идеально сходилось. Чего же вы от кандидата хотите? Даже наоборот, если кто такого найдет, что идеально, то надобно тут уже об умственном и душевном состоянии избирателя беспокоиться: такой же именно клинический случай мы видим с восьмьюдесятью шестью процентами населения.

Отчего в умах людей кандидат в президенты должен быть бог или мессия? Он вообще ничего не должен: тьфу на него, и растереть. Не надо на него совсем молиться. Пришел, поработал, получил свой гонорар и – свободен. Хорошо отработал – еще можно четыре года. Плохо – выбираем следующего. Тут основной принцип – ротация. А не какого он роста, это – дело десятое. В рот ему смотреть не надо и боготворить нет надобности.

Потому странно теперь наблюдать, как людей корежит, что в президентскую гонку включился Навальный. Нет никого другого, радуйтесь хоть этому. Нравится, не нравится; вы что, в картинной галерее? Плох, хорош, все это дело десятое – потому что не до жиру. Если так выбирать – то сидеть вам, дуракам, с несменяемой властью до морковкина заговения! Говорит не то, что хочется? Помилуйте! Всяко лучше говорит, чем Путин. Что он там наруководит – это уже после обсуждать будем. Чего сейчас-то блажить на ровном месте? А то голосят оракулы, как все будет. Да никак не будет. Даже бог не знает, как будет: потому что миллиарды комбинаций возможны. Нет никакой вовсе альтернативы: примите хоть эту. Когда жрать вовсе нечего и дают булку ситного, зачем же её в канаву кидать, выебываясь, что только черную икру едите? Так с дуру с голоду подохнете.

Как я работал грузчиком в США

Standard

Поскольку дишвошером, т.е. мойщиком посуды на 39 пирс меня не взяли, несмотря на то, что я выполнил всю обязательную у них процедуру: сходил на собеседование, заполнил сто пятьдесят миллионов граф на сайте, где сообщил всю информацию относительно своих дедушек и бабушек, сидевших в фашистском плену, составил и отправил подробное резюме, позвонил по телефону, чтобы уточнить о своей судьбе, моя кандидатура оказалась, увы, невостребованной. Тогда я плюнул, и решил стать в Америке грузчиком. Я чувствовал себя Джеком Лондоном, которому нужно опуститься на самое дно, чтобы выйти из этого ада уже сложившейся творческой личностью.

Потому я позвонил по объявлению «требуются грузчики». Человек на том конце провода долго узнавал у меня все нюансы моего попадания в США, как будто он нанимал меня не на склад, а сотрудником в ЦРУ, или намеревался передать мне заказ на устранение конкурента, вместе с пистолетом и глушителем. Уважаемые товарищи новые иммигранты, имейте в виду, устраиваясь на работу, из вас тут всю душу вынут, узнавая кто вы, откуда вы, что вы тут делаете, зачем приехали, с семьей ли, насколько долго, есть ли у вас девушка, и если нет, то почему, кто ваши родители, бабушки и дедушки, и не знаете ли вы, случаем, вашего однофамильца из Бердичева? Нет, не знаю.

Видимо, мои ответы вполне удовлетворили Бориса, и потому он пригласил меня на встречу. Я сел на автобус и поехал на склады, которые тут находятся к югу от даун-тауна. «Привет», — сказал он. «Здравствуйте», — ответил я. «Плачу кэшем $9 в час (при официальных $13), десятичасовой рабочий день, и без обеда. Работа с 8 утра до 18». «Годится», – согласился я на эти чудовищные условия. «Выдержишь?» «Я боксер». «Ок». С понедельника я приступил к работе.

Поставили меня в колбасный отдел, это холодильники, где мне пришлось весь день кидать ящики весом под пятьдесят килограммов. Это был второй склад в Сан-Франциско, в который прибывала со всех концов мира, в том числе из России, продукция для русских магазинов. С понедельника начиналась самая адова работа. Приходило несколько автомобилей, которые мы спешили разгрузить. Палеты с грузом снимались автопогрузчиком, потом подходили грузчики с джек потами – это электрические погрузчики, мы брали палеты и развозили их по складу. Другие рабочие собирали палеты для магазинов. В руках у них были бумаги со списками товаров.

На палет сгружается сначала колбаса, снизу, потому что она тяжелее всего, затем сверху ставится стекло, какие-нибудь, баклажаны по-грузински, потом идут печенья, зефиры, чаи, и сверху – торты, Киевский или аналоги. Палет вывозится к выходу, на коробках пишется название магазинов, например «Самовар», привет, Алекс! К палету идут рабочие, и начинают обматывать его пленкой, чтобы коробки не свалились в процессе перевозки. Затем – в машину и развозить по всей Bay Area.

Но я был лишен счастья прохлаждаться на этой работе. Меня кинули на холодильник. Дима, мой старший, дал мне пояс: «Надень, иначе сорвешь спину». Грузчики, работающие на тяжелых ящиках, надевают пояса, чтобы не надорвать поясницу. Потом я вошел в холодильник. Тут нужно снимать с полок старые ящики, и ставить сначала новый товар, а потом уже – старый продукт. Спервоначалу очень непривычно, не рассчитывая силы – взмокнешь до костей, а потом – продрогнешь от ледяного холода. Без шапки работать нельзя, не только потому, что простынешь, а и потому, что бьешься головой в металлические стеллажи.

Перекусы и перерывы тут спонтанные и внезапные. Когда один командует «пойди, попей чаю», другой кричит: «ты что прохлаждаешься? Иди, помоги такому-то». На стол и в холодильник выносят просроченный продукт, который грузчики едят: колбасы и консервы. Иногда начальником проводится ревизия – не вынесли ли в холодильник непросроченный продукт? Мы живо обстебали с Тарасом это нюанс, предположив, что наш организм через некоторое время уже не будет принимать нормальную, непросроченную пищу. «Это непросроченное?» – в ресторане. «Нет». Блюем.

Сколько ты там просидел в холодильнике – никого особенно не волнует, и в какой-то момент ты понимаешь, что если ты сам себя не спасешь – то никто тебя не спасет. В каке-то моменты я чувствовал себя узником ГУЛАГа, который должен мухлевать, прятаться, филонить, туфтить, ну потому что ведь невозможно сидеть десять часов в холодильнике – ты просто сдохнешь там.

Чудовищно низкая оплата труда приводит к тому, что люди здесь воруют массовидно. Ближе к концу недели, под вечер, когда начальство разъезжается, начинаются крысиные бега. Некоторые старые грузчики, которые здесь на правах дембелей, вбегают в цеха и выносят из-под полы палки колбасы, икру, балыки. Воровство заразительно, украл один – начинают воровать другие. Наглость, с которой они это делают, просто удивительна. Хочу заметить, что не все позволяют себе это. Некоторые грузчики, давно уже работающие, смотрят на это с некоторой иронией и с чувством глубочайшего внутреннего достоинства, полагая невозможным для своей совести воровать. Воруют, к слову сказать, самые ничтожные и наглые. С одним из таких мне пришлось ранее столкнуться: он как-то раньше стащил у меня погрузчик весьма скотским образом. Слово за слово – повздорили с ним за стеллажами. Он полез на рожон, я пообещал ему выбить все зубы. Видели бы, во что он преобразился! Где сядут, тут и слезут.

К концу дня с непривычки выматываешься. Возвращаясь обратно с работы, я чуть не блеванул в автобусе. Всюду мне мерещился запах колбасы. С утра – снова на склады. В шесть подъем, помыться, побриться, и ехать на работу, чтобы в восемь стоять перед воротами. Вторник уже попроще, в среду – работы еще меньше. В четверг уже идет подчистка всего. Остатки товара расставляются на ранее отведенные места, склад готовится к понедельнику, в который завозится новый товар. И с понедельника – новая адова неделя. Через неделю я втянулся. Девяносто долларов в день – хорошая зарплата для студента без разрешения на работу, но удивительным образом этой работы не чураются и люди, прожившие здесь пятнадцать лет, с американскими паспортами.

Никакой техники безопасности на складе не соблюдают. Джек пот может наехать тебе на ногу, как, например, случилось со мной. Полстакана крови вытекло в кроссовок, меня спасло, что он был кожаный – спасибо итальянскому городу Флоренции, где делают чудесную обувь. Теперь он никуда не годный – подошва оторвалась нахуй. Нога не сломалась – и слава богу! Я перетерпел боль и делал вид, что не хромаю. На другой день я уже вполне умело управлялся с погрузчиком.

Работают на складе только русскоязычные: из России, Украины, Белоруссии. Про политическую атмосферу на складе вы меня даже не спрашивайте. От последнего грузчика до хозяина – это сторонники Путина и Трампа. Киселев с Соловьевым с первого канала и в подметки не годятся водителям с их авторитетной риторикой относительно геополитической ситуации в мире. Уебав из России от этой социальной страты, я тут снова ее встретил во всей красе и великолепии. Впрочем, к чести сказать, на эти темы говорят мало – просто времени нет. Да, и к слову сказать – все тут поголовно политические беженцы. Неполитических тут никого нет. Сто процентов этих политических поддерживают тут Путина.

Три недели спустя нас вызвали к начальнику, пожали руки, рассчитали и сказали, что мы больше не нужны, потому что нас взяли слишком много. Четверых уволили. Ок. Свою долю Джека Лондона я получил. Вместе с тем, я хочу сказать, что к людям, которые меня окружали на складе, я испытываю самые теплые и дружеские чувства – они реально помогали, подавая руку дружбы в этих концлагерных условиях. Мне постоянно подсказывали и помогали, объясняя, что и как делать. Грузчики кругом относились к тебе, как к товарищу, попавшему в гитлеровский концлагерь, которому нужно пособить, потому что хозяин — враг, а ты — друг. Самое поразительное, что такие скотские условия создали люди, сами претерпевшие от фашистов в освенцимах.

Про ностальгию, или почему в Твери иногда лучше, чем в Калифорнии

Standard

Неоднократно слышу от людей, никогда не имевших опыт иммиграции, разговоры о ностальгии, которыми они пытаются обосновать поведенческие мотивы тех, кто возвращается обратно. В этом, как мне представляется, склонность проецировать свои собственные представления об иммиграции. Я лично не понимаю совершенно смысла понятия «ностальгия», впрочем, как и понятия «духовности». Это, как мне кажется, совершенно архаические термины, связанные с мифологическим типом мировосприятия. Никогда никакой ностальгии я не испытывал и даже не понимаю, в связи с чем ее можно испытывать? Тяготение к березкам-лужочкам – эта какая-то чушь и глупость, сродни разговоров об особом русском пути или менталитете.

То, что люди, не имеющие опыта, выдают за ностальгию – это элементарная неустроенность, которая раздражает и мешает плодотворно работать. В прежних условиях у эмигрировавшего человека не было никаких проблем для творчества. В нынешних необходимость ежедневно думать о хлебе насущном постоянно отвлекает и мешает делать свою работу, то, что считаешь нужным и важным. Некоторые уверяют, что этот путь каждый иммигрант должен пройти, дескать, таковы правила переезда. В особо циничном виде это звучит как «необходимость съесть свою бочку дерьма». При этом не учитывают, что если человек, переехавший из России, работал там на стройке разнорабочим, то переезд в США для работы на стройке ничего принципиального в его жизни не поменяет.

Ситуация меняется, когда из России в США переезжает режиссер, или актер, или художник, или ученый, который идет работать на ту же стройку. Очевидно, что реализовать свой потенциал ему в таком случае будет затруднительно. И никакие общепринятые «бочки с дерьмом» ему не помогут. Хоть бочку съешь, хоть две.

Заниматься поденщиной, чтобы впоследствии в свободное от работы время реализовать себя – это бессмыслица, высмеянная в к/ф «Берегись автомобиля», когда Ермоловой предлагают работать у станка на фабрике, а в свободное время играть в любительском театре. Такой автор никакого творческого продукта после десятичасового физического труда производить не будет. Проще, как Артюр Рэмбо, в двадцать лет бросил писать стихи, и уехать в Африку выращивать кофе.

Отсюда следует тривиальный вывод для поздней и творческой иммиграции, с которым никто не хочет смириться из какого-то упрямства, внутреннего тщеславия и боязни выглядеть в глазах окружающих неуспешным в этой самой иммиграции – никуда не уезжать. Создается порой ощущение, что люди впряглись в лямку какого-то стандартизированного карамельного шаблона, и боятся признаться, и прежде всего – сами себе, что все совсем не так радужно, как они себе напридумывали про кисельные реки и молочные берега. А между тем, реальность такова, что в России гораздо проще реализовать свой творческий потенциал во всех смыслах: и дешевле, и шире охват аудитории, и легче организовать творческий процесс. Не стоит забывать, что в США многие вещи чрезвычайно забюрократизированы, и фактически вся деятельность – лицензирована. Вы не можете работать электриком или сантехником, массажистом или воспитателем в детском саду без лицензии.

И в этом смысле пропагандистские статьи о преимуществах жизни в Твери по сравнению с Калифорнией, не выглядят такой уж дикостью.

Бизнес по-русски, или как зарабатывать на стариках в США

Standard

Почему русская Америка так любит воссоединение семей? Да потому, что это выгодный бизнес. На родственниках в США можно заработать. Делается это так.

Русский американец выписывает в Калифорнию из Крыжопинска престарелых родителей, которые уже не могут самостоятельно ходить. Здесь для них требуется сиделка, услуги которой оплачивает американское государство.

Предприимчивый сын просит племянника оформиться фиктивно по уходу. Тот идет в специализированное заведение, где его регистрируют, как сиделку, и где ему выплачивают по минимальной ставке за 8 рабочих часов в день. Максимально, со всякими допустимыми по законодательству переработками и выходными, на круг выходит около $3000. Опытные сиделки знают, как и где нужно приписать туфты, чтобы насчитать по максимуму.

Затем сын дает объявление на русскоязычном сайте объявлений, где всегда можно нанять нелегального иммигранта, беженца с Донбасса, который спасается в Америке от украинской хунты. Такому беженцу можно платить $1500-2000. Работает он не 8 часов, а 24 в сутки, потому что ему предоставляется в виде бонуса шикарная для Сан-Франциско услуга – жить вместе со стариком, то есть экономить на жилье. Которое тут – одно из самых дорогих в мире.

Все трое прекрасно находят общий язык: папаша обожает Сталина, сын – Трампа, потому что тот против нелегальной иммиграции, а нелегальный иммигрант с Донбасса – Путина. Сын через племянника получает от США деньги на содержание отца, часть оставляет себе, а часть платит нелегалу.

С утра до вечера в муниципальной благоустроенной квартире, которую папаше выделило американское государство, орет Первый канал о том, как они раскатают Америку в ядерный пепел. Впавший в деменцию старик с наслаждением внимает Киселеву, беженец с Донбасса, проклиная старика, подтирает ему слюни и жопу. А сынок потирает руки: он получил $3000, дал сиделке $1500, $200 – племяннику, и заработал, таким образом, 1300. «Прав Задорный, — думает он с наслаждением, — какие, все-таки, американцы – дураки».

Алёшенька. 8

Standard

8.

Утро началось с того, что Алёшенька не явился на работу, и бедный Паша, который чувствовал свою вину за пропажу вчерашнего карася, и полагавший, будто исчезновение рыбки вполне могло стать причиной отсутствия начальника, оставил все дела, чтобы выяснить, кто именно был виновен в этом коварном злодеянии?

Трижды в кабинет заглядывали по Алёшенькину душу, и Паша в ту же секунду вырубал монитор, чтобы не увидали, что он смотрит. Узнав, что Алёшеньки нет, они закрывали двери, и Мироненко продолжал внимательно изучать запись с камеры наружного наблюдения в коридоре. С огромным трудом получив доступ, поскольку такие вещи были строжайше запрещены в управлении, он сел пересматривать все, что камера записала вчерашним вечером.

Вот, в 16:52 сам Паша вышел из отдела наверх, за тортами и бокалом шампанского. К кабинету подошла Оксана, глянула внутрь, закрыла двери. Провели закованного в наручники человека в военной форме. Посадили на пол в конце коридора. Конвоир ударил сидящего ногой, второй что-то ему сказал, указывая на камеру. Тот поднял арестованного за ворот на ноги, и повел его дальше, за угол.

В 17:11 к дверям подошел Владимир Владимирович Курицын, отворил, заглянул внутрь. Отошел на секунду, но, вдруг будто передумав, вернулся обратно, зашел и пробыл там полминуты. Все стало понятно. Паша вставил флешку и скачал компромат на старшего лейтенанта. Вообще, такой записью он самого себя подставлял, но зато получал улики в отношении того, кто украл рыбу из трехлитровой банки.

В одиннадцать должно было быть совещание у Вия.
— Идешь? — Спросил, заглянув в кабинет Костик?
— Иду, — вздохнул Паша. — Сейчас, погодь. В сортир только сбегаю.
Мироненко вошел в туалет. У рукомойника стоял, согнувшись, Курицын, и вымывал пальцем из глаза соринку. Паша замер, как будто раздумывая.
— Ты зачем карася взял?
Он взял Курицына за шкирку. Зрелище вышло необычное: оперуполномоченный был на три головы ниже старшего лейтенанта.
— Руки убери.
— А то что? — Спросил Паша.
— Я два раза повторять не буду, — ответил Владимир.
Мироненко не внял его совету, после чего старший по званию согнулся влево, и профессионально ткнул Пашу кулаком в печень. Тот мигом выпустил ворот врага своего, ноги его подкосились, и он скорчился на полу от боли. Владимир Владимирович был перворазрядником по боксу.
— Сволочь, — только и сказал Паша.
Курицын переступил через поверженного противника, поправил прическу, и вышел из туалета.

Полчаса Виктор Фёдорович читал менторским тоном нотации сотрудникам, от которых всех тянуло в сон. Наконец, когда уже начали слипаться глаза, Гонюкович ошарашил так, что весь угрозыск моментально проснулся:
— И последнее. Мироненко и Выхухолев, дуете сейчас за Инопланетяниновым в пятое отделение. Он там сегодня ночевал. Поймали его на кладбище, копал труп. Оформлять не стали, хоть он и серьезно набедокурил. Сторожу «скорую» пришлось вызывать: как увидел ночью гуманоида с лопатой в свежей могиле – упал в обморок. Потому дежурный попросил его на ночь запереть. В воспитательных целях, так сказать. И везете его сюда, никуда не сворачивая. А он пусть дорогой сочиняет мне объяснительную. Все свободны, панове.

Паша и Костик вышли скорым шагом из кабинета.
— Дежурный, дежурный… а кто у нас вчера был дежурный?
— Курицын.
— Вот, гад…

— Молодой человек, а могу я видеть… — Диана поморщила нос от этого странного запаха которым пропахло все помещение, даже не помещение, а все это ужасное строение, и посмотрела в бумажку, — Галю?
— По какому вопросу?
— По личному.
Дежурный поглядел на посетительницу, чуть подумал, словно собираясь объяснить ей, что по личным вопросам судмедэксперты с посетителями не общаются, но вспомнил, что половину денег морг делал на халтурах, а девушка выглядела так, как выглядят самые солидные их клиенты: соболья шубка, увеличенные губы, высокая, под самые небеса, грудь, ногти длинной сантиметра три, и такой густой вокруг себя аромат парфюма, что не выветрится из проходной и до вечера, и потому – набрал номер внутреннего телефона.
— Галя, тебя, — паренек положил трубку аппарата и улыбнулся посетительнице, — через минуту подойдет.
Диана глянула на его улыбку так, будто юноша предложил ей прогуляться по Дерибасовской и, не сказав спасибо, пошла к единственному для гостей кривому стулу.

Они неслись в пятое отделение на всех порах, включив мигалку. Как назло, на переезде опустили шлагбаум и после тягостной для всех паузы, потянулись, наконец, долгие бесконечные пустые цистерны. Товарищи, уверенные, что им придется вытаскивать Алёшеньку из заточения, из цепких лап сокамерников его, немало удивились. Он, как ни в чем не бывало, сидел в дежурке на столе, будто приехал в отделение с инспекцией, пил чай с пряниками и травил байки, от которых половина околотка корчилась со смеху.
— Забирайте уже вашего сатирика, мочи нет, — сказал Пал Палыч, вытирая слезы и держась за живот, — аж пузо болит.

— Отдыхаете, товарищ лейтенант, — сказал укоризненно Паша, — а там Вий лютует. Сейчас будет вам нагоняй. Велел объяснительную писать.
Алёшенька со всеми тепло распрощался. Ночевал он, конечно, не в камере, а на диване в дежурной части, точнее, дремал, когда полицейским не требовалась его помощь. За ночь он успел раскрыть две кражи, нашел велосипед и восемь раз обыграл всех в шахматы.

— Вы меня с кем-то путаете.
— Я вас, девушка, ни с кем не путаю.
Галя засмеялась.
— Послушайте, я не знаю, что вы там себе навыдумывали, но у меня есть молодой, точнее, не молодой человек. С которым я живу, и которого я очень люблю. Уверяю вас, Алёшенька ко мне никакого ровно отношения не имеет. Он просто мой коллега. Он расследует дело, по которому я прохожу судмедэкспертом.
— Так он не у вас вчера ночевал? — спросила вдруг Диана.
— Нет, конечно, — искренне отвечала Галя.
— А где?
— Да откуда ж я знаю, милая?
Диана села на стул и закусила губу.
— А его не было дома?
Диана замотала головой из стороны в сторону.
— Странно.

— Стоп, а куда мы едем?
— Как куда, в управление.
— Нет. Тормози.
Костик остановился у обочины: — Алексей Петрович, я не могу, меня Фёдырыч убьет.
— Нам, Костик, надо срочно дуть на Маразлиевскую. Да, это по дороге, рядом. Высадишь нас. А Вию скажешь, что мы убежали. Что у нас труп там.
— Какой ещё труп?
— Убийство.
— Шутите?
— Нет, Костя, не шучу.
— Ладно, сами выкручивайтесь.
Он выкинул их на Маразлиевской, и поехал на Еврейскую, в управление.

Алешенька подошел к двери:
— Стой на шухере. А я пока открою.
Паша глянул направо-налево.
— Никого?
— Никого.
Алёшенька прислонил пальцы к кодовому замку и нажал нужную комбинацию.
— Как это ты так? — подивился Мироненко, когда они ввалились в шикарную парадную, и скоро заперли за собой двери, — экстрасенсорные способности?
— Нет, Паша. Те кнопки, которые чаше используют – они больше стерты. А где у нас пятая квартира?
— На втором этаже.
— Пошли быстрее, пока не засекли.

Заговорщики побежали по лестнице на второй этаж, подошли к дверям. Алёшенька огляделся, камер нигде не было. Он вытащил из кармана канцелярскую скрепку, скрутил её винтом и всунул в дверной замок. Через полминуты хитрых манипуляций дверь отворилась, и полицейские проникли внутрь. Алёшенька заходил по комнатам.
— А скажи-ка, Паша, если бы тебе надо было убить человека радиоактивным изотопом, куда бы ты его засунул? Так, чтобы это надо было сделать быстро? Чтобы самому не облучиться?
Мироненко зачесал голову, раздумывая.
— Я бы, Паша, прикинулся электриком, и засунул бы его в розетку. А потому, поищи-ка мне отвертку какую-нибудь. Или нож, если отвертки нету.
Алёшенька отодвинул легкую кровать от стены и вынул вилку торшера.
— Ага! Тем более, что она у нас теперь всего на одной гайке.
— На одном шурупе.
— Да, спасибо. Смотри внимательно, Паша. Потом ты повторишь это с понятыми.
Алёшенька взял кухонный ножик, который товарищ передал ему, завернув инструмент в полотенце, чтобы не оставлять следов, открутил винт и снял крышку.
— Все никак не привыкну, что у вас отпечатков не бывает.
— Смотри, — показывал Алёшенька, — ставили её впопыхах, перевернули с ног на голову. Опытный мастер так не поставит. А вот и следы.
Он показал товарищу пару кровавых мазков на необработанной цементной поверхности.
— Снимешь потом с понятыми. Ну, и наших старых добрых товарищей из радиоактивной безопасности привезешь сюда.
— Фонит?
— А что думаешь, я на кладбище делал?
— Всё жду-не дождусь…
— По дороге расскажу, и еще надо будет Вию сочинить. Не хочу ему пока ничего говорить.
Он поставил обратно на розетку крышку, прикрутив её ровно так, как она и была – кверху ногами. Затем придвинул на место кровать. Паша вернул обратно на кухню ножик. Оба еще походили по комнатам, оценивая красоту и примерную стоимость апартаментов.
— Окна на улицу. Три комнаты. Да, за такое можно и дедушку на тот свет отправить. Только, вот, при чем тут Пётр?
Они по одному, чтобы не привлекать внимание, вышли на улицу. Паша подождал Алёшеньку за углом.

— После того, как я пришел в зоомагазин и купил нового карася, — стал рассказывать Алёшенька, — мне пришла в голову идея. Я вызвал такси и поехал не домой, а на Таировское кладбище…
— Кстати, перебью. Я вычислил, кто спер рыбу.
— Да я знаю, Паша.
— И мы с ним сегодня поцапались в туалете.
Алёшенька остановился, и внимательно посмотрел на своего товарища.

На смерть Алёши Ступина

Standard

Смерть семилетнего ребенка — всегда трагедия. Но не должны ли мы, взрослые, задаться вопросом: «а не виноваты ли мы сами в происшедшем? в том, что Алёша Ступин выпил этот злополучный стакан водки?» В последний год жизни мальчик много и часто задумывался, а делает ли он то, что нужно? не стала ли его творческая жизнь буксовать? не появилось ли в работах эклектики, нарочитой манерности, вторичности? С горечью и сожалением видел Алёша, что его творчество интересно лишь сиюминутным вниманием, всплеском моментального, но быстро проходящего интереса. Вместо того, чтобы выполнять общественно полезный труд — учить уроки или собирать по ночам бутылки, мальчик занимался пустой тратой времени и сил, отвлекавших его от действительно серьезных дел. Нередко папа ставил перед ребенком вопрос ребром: «зачем тебе нужна эта ерунда? Ради чего ты работаешь?» И малыш не придумывал ничего умнее, как отвечать: «из альтруизма». «Я таких слов не знаю», — возражал ему отец и требовал идти собирать бутылки. Так, постепенно пришло к Алёше осознание бессмысленности своего занятия, к которому он начал терять интерес. Мальчика стали больше интересовать девочки и мороженое. Ребенок перерос свой собственный формат. Творческий потенциал его иссяк, оказавшись на почве голого рационализма американщины. Отсутствие мотивации породило убежденность в собственной невостребованности, работы стали пестреть повторами, из них исчезла искра жизни и юношеский задор. В условиях творческой неопределенности и страха перед обвинениями в исчерпании потенциала, мальчик выпил стакан водки, как когда-то Сократ — чашу с цикутой.