Конец фильма

Изображение

Дорогие друзья! Из дер. Реутово пришло печальное известие. На седьмом году жизни трагически погиб всемирно известный мальчик Алёша Ступин. Папа Алёши, похваляясь перед друзьями, уверял, что его сын – настоящий мужик, и сможет выпить стакан водки назло врагам России. С ним стали все спорить, и говорить, что – нет, не сможет. Мальчик не мог подвести отца, поэтому выпил этот злополучный стакан через силу. И ему все говорили: «молодец, Алёшка! Весь в батю!» Затем ему стало слегка не по себе, так как раньше он водку никогда не пил. Прибывшая почти сразу же, спустя четыре часа, «скорая» уже ничем не могла помочь маленькому художнику. Алёша скончался, так и не приходя в сознание. За свою короткую жизнь маленький карикатурист нарисовал 438 картинок. Все они хранятся в частных коллекциях и музеях мира.

Конец фильма

Конец фильма

Волшебное путешествие в Согдиану. 3

Standard

3

Я лежал последнюю ночь в своем гамаке, сплетенном из девичьих кос, в котором привык тут спать на морской манер, курил трубку, чертил в голове планы и смотрел на звезды. Тут меня живо одернут, что нет в аду никаких звезд, потому что геенна внутри земной коры, а не на небе. В самом же деле это чепуха. Все, кто там был, знают, что преисподняя расположена на Луне, потому там вечно темно и звезды. А грешные души лезут сюда с Земли по веревочным лестницам, и это – первое наказание, от которого они покрываются липким потом: как посмотрят вниз – так живо душа уходит в пятки.

Я решительно никуда не хотел нестись, ни в какие Гималаи. Но у меня совершенно не было выбора, ибо такой путь мне уготовила сама судьба. Герои древности, гильгамеши, былинные богатыри, иваны-дураки, рыцари в блестящих доспехах, чешуйчатые драконы о трех головах, и всякие прочие, которых неведомые силы влекли в поход, всегда имели выбор. Хоть их и брали за шкирку, снимали с печи и гнали за тридевять земель в тридесятые царства несчастные любови, сыновий долг, служба царю-батюшке, поиски жены или совсем уже какой вздор – расплавить золотое кольцо в жерле вулкана, но у них у всех было, из чего выбирать. Идти, или оставаться.

Ведь даже если их не вытянуть ни за какие коврижки, они могли, в крайнем случае лечь уже и умереть: баста! режьте нас! мы никуда дальше не поскачем! У меня ж не было и такого варианта: нечистые силком выпроваживала меня из ада. Никакой тебе совсем свободы воли. Кроме, как отправляться по Всевышнему приказу поутру в путь. По указу Бога, но по маршруту чёрта: вот так дела!

Что за напасть такая? Отчего я должен тащиться сначала в Голконду за принцессой, которая не желает отправляться путешествовать на край света, затем в Гондар за ключами от гроба, где меня совсем не ждут тибетские махатмы, и только после того, в – Согдиану? Нельзя ли как-нибудь сократить путь?

«Ну, положим, принцесса влюбится в меня из-за моей чудовищной неотразимости», — тешил я свое тщеславие, совсем забыв, что стал уже не красавец, пытающий связанных грешниц, а бесплотный дух с дыркой в боку от разбойничьего ножика. «И она, — наивно думал я, — удерет со мной, влекомая несчастной любовью». А я, верите ли, был на такие художества большой мастак, и неспроста очутился в аду за свои выкрутасы. Но как мне тащить её за собой?

Ведь от Голконды, уверял бес, до Согдианы тысяча миль непроходимых джунглей, кишащих саблезубыми тиграми, болота с малярийными комарами да ядовитыми змеями, безводные пустыни, где белеют кости несчастных путешественников и бродят по развалинам джинны, высокие горы с вечными снегами, да воинственные племена кровожадных разбойников. Впрочем, нет, я все перепутал, сначала мне лететь за лодкой или за крыльями. Или пока не сотрут в порошок?

Все это крутилось без толку в моей голове, мешая совсем выспаться перед дорогой. Чемодан мой был тщательно собран, как мы вернулись с чёртом из таверны. Я высыпал из него всякое барахло, и сложил только самое необходимое, что пригодилось бы в долгом путешествии.

Теперь в нем хранились: огниво и курительный запас на полгода. «Одиссея» Гомера. Набор метательных ножей, выточенных из бесовских вил. Золотые столовые приборы на двенадцать персон с щипчиками для крабовых панцирей. Оригинал Джоконды работы Леонардо. «Смерть короля Артура» сэра Томаса Мэлори в атласном переплете. Изумительный теплый красный свитер из шерсти Цербера. Сломанный барометр. Ящик золотых монет. Амулет из зубов тов. Сталина, выдранных мною собственноручно. Часы с кукушкой. Бархатный фиолетовый камзол с брильянтовыми пуговицами. Статуэтка голой балерины, сидящей в непристойной позе. Набор масляных красок и кистей. Коллекция кожаных плетей. Мраморный бюст Клеопатры. Каминная бронзовая кочерга. Опасная бритва с помазком. Мешочек разнообразных семян. Пятнадцать колод игральных карт. Три кило великолепного копченого сала. Моток рояльных струн, и подзорная труба десятикратного увеличения. Я был экипирован ничуть не хуже Робинзона Круза перед его поездкой на необитаемый остров.

Я все никак не мог уснуть. Мне надоело бесплодно гадать, я плюнул, затушил трубку, вложил её в череп, который служил мне подставкой, прогнал из кровати грешную душу, мою любимицу, которая в нарушении устава часто утоляла мне голым задом зудящие от непрестанного желания чресла, и натянул на голову походный плащ.

Поутру, задолго до побудки, я встал, сделал, как водится, зарядку, умылся, побрился, причесался, съел бифштекс с кровью на завтрак, запил говядину кальвадосом, получил в бухгалтерии окончательную справку и приготовился в дальний путь. Я распрощался со своими грешницами, и они завыли от горя: никто не наказывал их никогда с такой великой любовью, и никогда пытка не была им в такую радость.

Я вернулся в казарму и облачился в походный розовый китайский шелковый костюм, которому сто лет не будет сносу. Намотал портянки, да натянул кожаные сапоги с медными подковами. Накинул тонкий плащ с кровавым подбоем, что будет мне служить одеялом в дороге, надел долгополую шляпу и взял посох. Дневальный проводил меня до железных дверей. Мы обнялись напоследок.
— Прощай, бес, — сказал я.
— Постой, — молвил мне чёрт. — Я не сказал тебе самого главного. Куда ж ты, братец, в таком виде? Я так просто тебя отпустить не могу. Извини, дружище.

Прежде чем до меня дошел смысл его слов, он поднял в воздух лапы, начертал когтем талисмановы знаки, проговорил заклинание, и я в одно мгновение превратился в лисицу. Мои пожитки пропали, и все мое шелковое одеяние обернулось вдруг медной красной шерсткой, моей новой шубой. Я закрутился вокруг себя, пытаясь догнать собственный хвост.
— Куда же мне теперь деться, бес? — вскликнул я человеческим голосом, проклиная такое его предательство.
— Беги сначала к Трефовой королеве, братец, — молвил чёрт, — счастливого пути!
И запер преисподнюю накрепко на глухой замок перед самой моею мордой.

Волшебное путешествие в Согдиану

Standard

2

Поскольку разговор предстоял долгий, я взял чёрта подмышку и потащился с ним в одну таверну, где числился в завсегдатаях. Я заказал на двоих графин водки, настоянной на слезах грешниц, надеясь развязать собутыльнику язык, чтобы все подробно вызнать, и дабы бес проговорился, как на духу, не утаивая ничего вовсе в мелочах. Мы скоро чокнулись зелеными рюмками и повели наш удивительный разговор:

— Оставаться тебе тут никак нельзя, братец, — бес положил мне лапу на плечо, — на сей счет есть Божественное предписание. Поэтому мы, согласно Высочайшего указу, должны лишнюю душу завтра вытурить за ворота. Это вне нашей власти, даже если и ты и мы, к обоюдной приязни, нашли самый общий язык и крепко подружились. Увы.
Я ласково потрепал нечистого по загривку и пощекотал за рогами, как они тут страшно любят. Чёрт зажмурился, и замурлыкал от наслаждения.

— Потому, что если вдруг по ревизии у нас выявится неучтенный рот за штатом, — продолжал он, — то это будет такой скандал, что полетят самые высокие головы. Возвращаться, впрочем, тебе тоже некуда, ибо не в чем. Тело твое пропало. И тут выходит, кажется, неразрешимое противоречие.

Я плеснул товарищу из графина:
— Куда же мне деться, бес?
— Вот то-то и оно, что некуда. Но есть, брат, между этими харибдами лазейка.
— Говори, — велел я ему, и чёрт живо продолжал:
— Между миром горним и миром дольним есть мир духов, бесплотных, неприкаянных существ, которые бродят то тут, то там, стеная и воя, зовя напрасно людей, и ища где-нибудь, да пристанища. Эти духи – плод ошибок, которые редко случаются, когда вдруг пропадают в отношении покойников бумаги, или напутают в своей небесной бюрократии писцы, или оформят перевод, да ошибутся в написании. Да ты их и сам прежде видел. Или читал о них в книжках, хотя бы – в викторианских?

Я опрокинул свою посуду в рот, и веско ему подтвердил, что читал. Чёрт последовал моему примеру. Водка развязала собутыльнику язык, и он с жаром продолжал:

— Потому что в те давние поры, при королеве Виктории, вышел в Небесном ведомстве такой курьез, когда в сочельник два архангела вдруг перепились, и утеряли сундук с личными делами. После чего развелось видимо-невидимо этих самых духов, преимущественно с английскими паспортами, которым и не туда, и не сюда не пристроиться. В чистилище для них не было билета, в рай их не брали, а к нам они и сами не хотели. Они поселялись в средневековых замках, где-нибудь в сырых углах, и пугали почем зря земной люд своими воплями. Выходило им, горемыкам, скитаться, пока разгребут письмоноши дела, отыщут их бумаги, и не впишут навечно в параграфы.

— Что ж, ты и мне, чёрт, то же предлагаешь?
— Нет, братец, что ты?! Помилуй! По тебе есть твердый циркуляр, с печатью, с тобой такой коленкор не пройдет. Однако ж, какой-то срок придется мыкаться вроде того духа: тела нет, влезть не во что. Но в отличие от них! — бес поднял лапу вверх и сделал хитрое лицо, – ты будешь знать, куда тебе идти.
— Куда же?
— В Согдиану!
— А где это?
— В предгорьях Гималаев, — ответил бес, искренне удивившись такому дурному знанию географии.
— Да что мне там делать?
— В Согдиане ты и приищешь себе идеальное, в самом прямом смысле слова, тело.
— Почем знаешь?
— Ну, мы же – бесы.

Тут мне закралось на ум, а не хочет ли меня нечистый одурачить? Ведь держать лишний рот им возможности никакой нет. Вот, и выставляют из казармы в надежде, что поволокусь на край земли, да и пропаду там, и может быть даже – сгину? Очень удобно: ведь зато не накляузничаю Всевышнему своим доносом, что не выполнило бесово племя его строгое предписание. Впрочем, по пьяному размышлению смекнул я, что если и сгину, деваться-то мне все равно некуда, кроме как – обратно. Я пригубил и спросил его:
— И как же мне попасть туда?

Бес вкратце объяснил, что высоко в горах, в хрустальном гробу, залитое индийским медом, лежит нетронутое вовсе тленом тело юноши – диадоха Александра Великого, уложенное туда товарищами перед их последним походом. Прекрасный собой, высокий, стройный, белокурый, с двумя разноцветными очами: цвета изумруда – одним, и сапфира – вторым, почил он в самом расцвете сил, был горестно оплакан войском, мумифицирован, и похоронен в горном склепе.
Чёрт, проговорив мне это, и сам пустил слезу, расчувствовавшись на такую сказку.

— Как же мне туда пройти? — спросил я.
Бес зачертил когтем по столу и скоро нацарапал мне на столешнице такую карту.
— Неблизкий путь. Но, хорошо, — молвил я, — а как пробраться в само тело?
— А вот тут закавыка, — вздохнул бес. — Сперва тебе надлежит отыскать Ключ, потому что без ключа хрустальный сундук не отворить.
— Вот чёрт! — бросил я в сердцах. — А где ключ?
— Ключ в Гондаре. Но это полбеды, потому что вход в Гондар охраняют тибетские махатмы. И ты там не пройдешь никак без принцессы Ундины.
— Что за напасть? Где мне взять принцессу?
— Принцесса Ундина живет в крепости Голконда, и это-то самое сложное.
— Отчего, бес?

Он выпил, вздохнул и продолжил:
— Потому, что она вряд ли захочет идти туда по своей воле. Ведь одно дело – легким духом мчать по ветру в Гондар, полдня всего лету. Другое – живую принцессу туда тащить. Это, братец, полгода скитаний. Тут надо придумать, как сделать, чтобы она за тобой поволоклась? И на чем вы туда поедете?
— На чём?
— Это как скажут королевы.
— Какие?
— Пока не знаю. Королевы, чьи замки лежат на твоем пути, вот здесь, меж Трансильванией и Огигией, — чёрт трижды щелкнул в свой чертеж, — они дадут тебе или лодку, или птиц, или крылья, или разотрут тебя в порошок, коли придешься им не по нраву.
— Вот ты задачу мне задал, бес!
— Ах, дружище, да и это ещё не всё. Я и сам голову ломаю, какой анабазис тебе вкруголя предстоит. Но ведь легких путей в таком предприятии не бывает. Видано ли дело – с того света на Землю обратно попасть!

Так вдруг я понял, что предстоят мне немыслимые в своем роде испытания, чтобы вернуться из преисподней домой. Найти ключ, похитить принцессу, встретить королев, обвести вокруг пальца махатм, отворить сундук, и как, наконец, из бестелесного духа вновь воплотиться в земное тело. Я вылил из графина по стопкам самые сладкие, как водится, остатки, самые горючие грешные слезы, которые юные девы льют по своим бессердечным возлюбленным, и мы чокнулись, выпивая за мою предстоящую одиссею, которая казалась стократ удивительнее всего, что только могло прийти в голову.

Продолжение следует.

Волшебное путешествие в Согдиану

Standard

1

Как-то раз я трагически помер, и попал в ад. Спустя некоторое время Господь, перебирая между делом мои бумаги, увидал вдруг, что случилась страшная ошибка, и что по его ведомству вышла описка, и по этому нумеру Смерть должна была принять другого. Срочно вымарали меня из списков, и живо прибрали иного. Из небесной канцелярии позвонили чертям, и приказали собираться мне обратно на Землю. Я вздохнул, не зная, радоваться ли своему внезапному дембелю, повесил на крюк плети, которыми на том свете стегал грешниц, и стал укладывать пожитки.

Тут следует на недоуменный вопрос читателя пояснить, что я числился у бесов на хорошем счету, и даже успел закончить что-то вроде их сержантской учебки, после которой меня направили по женскому полу, где я и принялся трудиться с рвением и прилежанием. Теперь срок моей службы удивительным образом вышел, я снял свои нашивки, убрал пыточный инструмент, и собрался ехать на родину. Оказалось, однако, что тело мое доктора уже давно изрезали на запчасти вдоль и поперек, и снабдили ими другого. И мне с того света было не во что переобуться.
— Не везет, так не везет, — подумал я, сел на свой чемодан и вынул кисет с трубкой.

О! Это была удивительная трубка! Огромная лиловая, но при том легкая, как перышко, с изогнутым чубуком, выточенная чистилищными умельцами из ветвей Древа познания Добра и Зла, и приобретенная по случаю на базаре, который у них открыт каждую пятницу и субботу. Трубка эта удобно лежала в руке, и совсем не чадила. Я всыпал горсть чудесной смеси, что приносил мне по средам бакалейщик, и что состояла из семидесяти процентов индики и тридцати – сативы, вынул из-под котла головешку, прикурил, и глубоко затянулся, заткнув по привычке локтем дырку в боку – след от разбойничьего ножа, которым меня по ошибке проткнули в кабацкой драке.

Черти горевали не меньше моего, не зная, что теперь делать? Хоть и выдали им небесное предписание за фиолетовой печатью, а как его исполнить? Опасаясь, и не без основания, нагоняя от Люцифера, который последние четыреста лет не нарушал заключенное с Господом Богом перемирие, и боялся прогневить Всевышнего неисполнением его приказов, они выдумывали, как бы им разрешить это нелегкое противоречие, и в какое бы тело меня засунуть?

Один из них уселся рядом меня, вдыхая пятаком чудесный аромат из трубки, и начал, как будто, издалека:
— Дружище, конечно, мы тебе здесь всегда рады. И едва снова наступит уготовленный судьбой черед, то по сему случаю твердо знай, что это место всегда будет для тебя вакантным, — чёрт указал на мои рабочие инструменты.

Я снова заткнул ладонью ножевую рану, и выдохнул дым в знак признательности прямо ему в свинячью рожу. Тот зажмурился, затрепетал хвостом, ушами и всеми фибрами своей бесячьей души, благодарственно захрюкал, и далее продолжал:
— Однако ж, может ведь случиться тебе такое несчастье, что там передумают в обратную сторону. — Он указал копытом наверх. Я вздохнул вместе с ним. — И вместо всего этого божественного великолепия, — он обвел взором голые блестящие, румяные распятые девичьи тела, изнывающие в предвкушении моих жестоких мучений, которыми я их не без удовольствия потчевал, — тебя запрут в Эдемском саду. А это, братец, такая скука, такая смертная тоска и стерильность медицинского кабинета, что хоть удавиться. Ибо теперь тебе будет не выпить, ни покурить, и вовсе не пораспутничать.

Мы оба горестно вздохнули.
— Все там по расписанию, как в самом строгом санатории. С утра тягостные прогулки с Господом по аллеям и нудные моралите на тему нравственной чистоты, что хуже стократ зубоврачебной дрели. В обеденной столовой будет классическая органная музыка, под которую спать тянет. В тщательно причесанном дворе – приторные до отвращения благоухания кустарников. В каждом углу зануды читают правильным гекзаметром такую свою дрянь, от которой всякого порядочного человека тошнит, и хочется во второй раз удавиться. Из женщин будет тебе дана только одна, да и та, которая давно на земле осточертела. Всякий день предстоит такая диета, что сойдешь с ума: только лепесточки цветов, нектар, да амброзия.
Я вздрогнул, представив.
— Никаких жареных стейков.
Я охнул.
— Никакого вина!
Я всхлипнул.
— Никаких булок с марципаном, тортов, пирожных и соленых брецелей к пиву!!
Я застонал. Я пустил слезу, расчувствовался и дал чёрту ещё раз затянуться. Товарищ мой тоже прослезился, теперь – от счастья, довольный оказанной честью, резко вздохнул и глубоко закашлялся от непривычки: чертовым уставом им было категорически такое запрещено.

— Что же делать? — спросил я, отбирая обратно свою трубку и щелкая его дружески по пятаку.
Бес мой будто только того и ждал, хитро улыбнулся, и сказал одну только загадочную фразу:
— Но есть способ…

Алёшенька. 7

Standard

7

Сергей, училищный товарищ Паши, дал Алёшеньке на пару дней дневник погибшего курсанта.
— Да чего там смотреть? Не сегодня-завтра Гёдзь расколется.
— Не расколется.
— Почем знаешь? А кто?
— А это я и иду выяснять.
— Ну, бывай.
Они пожали друг другу руки, Серёга пошел к себе, а Алёшенька – в парк Тараса Шевченко. Он неторопливо шлялся по узким аллеям его, читая блокнот насквозь, через обложку и пластиковый пакет. О таком своем умении он никому никогда не говорил, потому что из этого легко можно было заключить, что он может и людей видеть тоже насквозь, без одежды. Солнце стояло на 10:43. До встречи было еще минут пятнадцать. Часами Алёшенька потому и не пользовался, что мог определять время по небу, что дневному, что ночному, что по солнцу, что по звездам, что даже по тучам, или совсем уж невероятное – по дождю.

Около самого старого дуба в парке на скамейке сидела девушка в ярко-кровавом платье, в черной шляпке, в черных чулках и в атласных туфельках, и бросала взгляды в черных очках по сторонам, выглядывая из-за журнала, как будто была вражеским шпионом. Увидав вдалеке бредущего Алёшеньку, она встала, снова села, отложила журнал и принялась смотреть в противоположную сторону, как будто была с ним совсем незнакома.
— Привет, Маша.
— Здравствуйте.
— Ты так специально оделась, чтобы тебя никто не узнал?
— Ну да.
— Наоборот, еще больше внимания привлекаешь.
Он пожал ей ладошку и сел рядом.

— Спасибо, что пришла. Я теперь не могу тебя официально допрашивать. Но думаю, ты и сама понимаешь, что нам надо поговорить. Я не верю, что твой папа виноват.
— И я не верю, Алексей Петрович. Он невиноват!
— Я знаю. Можешь называть меня «Алёшенькой».
— Хорошо.
— Я думаю, что я найду убийцу, Маша.
— Найдите, пожалуйста, Алёшенька.
— А ты мне должна в этом помочь.
— Обязательно помогу. Спрашивайте.
— В этом деле у нас совсем не случайно оказался японский кот. А потому: откуда он у вас?
Маша повернулась к старшему оперуполномоченному, и приготовилась самым подробнейшим образом отвечать на все его вопросы.

— Паша, я только на секундочку, мне надо идти на Академика Воробьева. А ты пока «пробей» мне одну персону.
— Записываю.
— А записывать пока и нечего. Знаю только, что зовут её Лизанька. Елизавета, то есть. И работает она преподавателем в институте. А вот – где, черт его знает? Лет, примерно, где-то тридцать пять. Этакая дама с камелиями. Детей нет. Бывшая подруга трупа нашего. И родители у неё педагоги тоже, то есть, уже зацепка: профессия семейная. И фотографии нужны, Маше потом покажем.
— А предмет какой она преподает?
— Неясно пока, вроде, математику. Это из дневника, между прочим, тоже, как будто, вытекает, видишь – Серёга дал почитать. — Алёшенька показал Мироненко сверток, в котором ничего невозможно было разобрать. — Ну, я побег. Следи за карасем.
— Будет сделано.

Алёшенька шел в морг в каком-то странном предвкушении. В душе его тоненько звенели струны всех во вселенной инструментов, и пели разноцветные космические птицы, щекоча белоснежными перышками вытянутые теперь в паутину чувства, которые были настолько обострены, что он видел даже сквозь стены домов, стараясь не задерживать взгляды на моющихся в ваннах голых девушках. Алёшенька смотрел в землю, и видел, будто в первый раз, как в пятиметровой глубине её раскрываются ростками разнообразные семена, чтобы пробить себе путь через асфальт через сотни, ещё, быть может, лет. В такие минуты он любил весь Земной шар, странным, необычным для людской души, чувством. Ему будто даже хотелось петь, хотя он и совершенно не умел этого делать.
«Я скоро увижу её», — думал он в сладком предчувствии. И глупо улыбался редким встречным теперь прохожим. В руке Алёшенька держал коробку с двумя французскими пирожными, купленными по сему случаю.

Дверь одна. Вторая. Он предъявил удостоверение на входе, прошел налево. Направо. Дверь. Странное ощущение все сильнее и сильнее вело его вперед, ровно, как в тот самый день, когда он нашел Галю с кровавым платком у носа. Он медленно прокрался к прозекторской, стараясь не потревожить обитателей её своими совсем негромкими шагами. Еще не видя, что там, он уже знал, свидетелем чего станет. Он остановился, не дойдя до входной, слегка распахнутой теперь двери, и глянул в щелку. Галя сидела на стуле, против нее сидел Виктор Фёдорович Гонюкович. Два стакана чая, нарезанный лимон, конфеты и печенье стояли против них. Вий приложил руку к её щеке, словно поправляя темно русые её волосы, а Галя придержала своей ладошкой, трогая его пальцы уголками губ. И это выражение глаз, которое ни с чем никогда не спутаешь.

Алёшенька дернулся. С той стороны помещения узрели это его движение. Галя вскинулась, и пошла к дверям, а он быстро засеменил прочь.
— Алёшенька! — крикнула она ему в спину.
Он покорно вернулся обратно:
— Я хотел пирожное тебе дать.
— Ну, куда же ты? Иди с нами чай пить.
— Нет, я тороплюсь, Галя, — молвил он, вручил ей коробочку и глупо улыбнулся.

Алёшенька тихо вошел в свой кабинет, и сел на декретный стул.
— Как дела? — Спросил Паша, не отрываясь от своего компьютера, где что-то быстро строчил.
— Хорошо…
Он глянул на Алёшеньку и, оторвавшись буквально на секундочку, вдруг перестал печатать, заметив странный взгляд своего начальника.
— Что случилось?
— Нет, нет, ничего. Ну, что, ты нашел?
— Нашел, Алексей Петрович!
— И я нашел. Кто у тебя?
— Елизавета Карамелькина.
— И у меня Карамелькина. Музыкальная академия.
— Вот, и я не пойму, какая математика у музыкантов?
— Э, Паша, математика – это музыка сфер. Окружностей, кубов, точек, линий, конусов и октаэдров. Одно без другого никак не может.
— И в магазины композиторы тоже ходят, вычитать и умножать всем надо.
— Пойду, добреду до Новосельського. Тут – рядом, десять минут пешком от управления. Меня никто не спрашивал?
— Неа.
— А ты пока все поподробнее узнай насчет этой Лизаньки.
— Точно ничего не случилось? — еще раз переспросил Мироненко.
— Все нормально, — ответил Алёшенька таким голосом, из которого становилось ясным, что все-таки случилось.
Мироненко глянул на его сгорбленную фигуру, вышедшую в двери, и застучал по клавиатуре, как пианист – по клавишам рояля.

Алёшенька сидел в кабинете зав кафедры народных инструментов Национальной Одесской Музыкальной Академии и ждал Елизавету Петровну Карамелькину. Мысли его были преимущественно ни о чем. «Как же так?» — думал он, — «я живу с Дианой, которую не люблю, и она меня, кажется, и не любит тоже. Зато я люблю Галю, а она любит Виктора Фёдоровича. Но Виктор Фёдорович – женат! Как такая чепуха возможна?»

— Здравствуйте, Елизавета Петровна.
В кабинет вошла девушка лет тридцати пяти, укутанная в мрачную библиотекарскую шаль. Тяжелые серьги, малахитовое колье, густой аромат парфюма и обильная косметика делали её похожей на дореволюционную актрису саратовского драматического театра.

— Я – старший оперуполномоченный уголовного розыска, Алексей Инопланетянинов. Расследую обстоятельства убийства вашего друга.
Лизанька дико глянула на Алёшеньку.
— Кого? — Голос у Карамелькиной был низкий, отчего Алёшенька еще более уверился, что точно — в театре.
— Петра Тоцкого.
— Я ничего не знаю, — резко сказала Лизанька.
— Да вы присаживайтесь, — сказал более, чем дружелюбно, Алёшенька.
Она присела на краешек стула, выпрямив совершенно идеально свою спину, видимо, в юности Лизанька занималась балетом. Он посмотрел в окно, и внезапно и быстро спросил:
— Кот ваш?
— Нет. Да. Какой кот?
— Японский.
— То есть, да. Мой.
Алёшенька глянул прямо ей в глаза. Елизавета Карамелькина смотрела на Алёшеньку так, как будто перед ней сидел не вполне благопристойный себе инопланетянин в темных очках, меховой шапке и с шарфом на шее, а серийный маньяк-убийца, который сейчас раскладывает на белом кафеле никелированные приборы перед тем, как начнет медленно и со смаком вырезать из неё, ещё живой, внутренние органы.

— Расскажите, пожалуйста, о ваших отношениях с покойным?
— Никаких отношений не было. Мы с ним встречались прежде. Затем он встретил эту девушку, и они решили пожениться. Вот и все. У меня теперь отношения совсем с другим человеком. И я больше не хочу об этом говорить. Для меня это очень болезненно.
Она вынула из рукава платок и приложила его широким, театральным жестом, к глазам.

Заскрежетало в замке входной двери, и во вполне благоустроенную типовую одесскую квартиру вошла немолодая уже женщина, впрочем, нагруженная двумя продуктовыми сумками. Она прошла на кухню.
— Дианочка, я тут купила вырезку. На ужин приготовлю.
— Ма, я не буду, — закричала Диана из комнаты. — Я сегодня иду к нам. Мы с ним снова помирились.

Мать выложила из сумки продукты на стол и в холодильник, и вернулась в прихожую, чтобы снять шубу:
— А ты знаешь, что у твоего баба появилась?
— Чушь! Кому он нужен, этот урод?
— Тебе, например.
— Кто тебе сказал? — Диана сползла с дивана и оторвалась, наконец, от своего инстаграма.
— Информация из проверенного источника.
— И что тогда за баба?
— Лаборантка какая-то.
Диана закусила губу и о чем-то глубоко задумалась.
— Бред!

Алёшенька теперь сидел в управлении и печатал служебную записку.
Вошел розовощекий Паша с двумя кусками торта на одноразовой тарелочке. На третьем этаже праздновали День чьего-то рождения.
— Алексей Петрович. По Карамелькиной, — молвил он, закрывая ногой входную дверь, — Открыто наследственное дело. Она указана в завещании. Шикарная квартира на Маразлиевской, с видом на парк. Семен Прокопьевич Реутов, 1933 года рождения. Дальний родственник. Два месяца назад, как скончался. Похоронен на Таировском.
— Интересненько.
— Она?
— Похоже на то.
— Я вот нам торты принес, — было видно, что Мироненко уже успел выпить шампанского за здоровье именинника. И не один даже бокал.
— Ты сам ешь. Я сладкое не особенно.
Алёшенька глубоко задумался и вдруг вскинулся, как ошпаренный:
— Паша, слушай, а где рыбка?!
Оба воззрились на банку на подоконнике. Она была теперь пустая.

Пердеть за столом

Standard

Я уже сказал в интервью, которое давал по случаю выпуска «Ватной Азбуки», что у меня возникло такое ощущение, на чувственном уровне, о схожести реакции населения в России после аннексии Крыма и реакции русскоязычных американцев после победы Трампа.

И я уже говорил неоднократно, и можно даже посмотреть мой блог, что я ничего фактически не писал до результатов выборов, у меня не было особых предпочтений политических, и я даже полагаю, что если бы победила Клинтон, я бы критиковал ее не меньше. То есть, моя реакция вызвана процессами внутри социума исключительно. Мне интересно наблюдать за реакцией общества и за его трансформацией.

И тогда я подумал вот о чем. Я подумал: ну, это же две разные вещи: Россия и США, ведь в США не было пропаганды и агитации, как в России. И недавно я столкнулся с тем, что такая пропаганда все-таки была, и в следующей заметке я приведу один пример, очень характерный.

А тогда я понял, что и в России нельзя все относить только на счет пропаганды. Ведь идея российского Крыма имплицитно витала в обществе задолго до его аннексии. Вспомните «Брат-2» и фразу про Севастополь и бандеровцев. Вспомните о том, что значительная часть общества не приняла распад СССР и отделение республик, и случилось это задолго до прихода к власти Путина.

Это общество испытывало ностальгию по СССР и копило недовольство в отношении Горбачева, Ельцина, Чубайса, Березовского, итогов приватизации, масонов, интернета, геев, НАТО и Америки, идей демократии, либерализма, и иногда прорывалось какими-то гнойными нарывами, вроде того чокнутого полковника, который собирался убить Чубайса из арбалета и гранатомета и свергнуть «власть евреев в России».

Внутри российского общества бродили дремучие идеи, совершенно катастрофические страхи и фобии, прекрасно описанные Вл. Шляпентохом. На уровне власти говорить об этом считалось совершенно недопустимым. Правила хорошего тона не позволяли власти озвучивать идеи недалекого обывателя.

Даже если сам президент мог бы ненавидеть евреев, верил бы в летающие тарелочки, в приметы и в сглаз, то говорить об этом он не мог бы в силу своего статуса. Озвучивать это в цивилизованном обществе считается некомильфо. Этого не позволяет университетское образование и политес, как нельзя снять штаны и нагадить посередине танцевальной залы, потому что приспичило. Увы, но таковы правила приличия.

И как все это внезапно выплеснуло после аннексии Крыма, как фекалии из лопнувшей от мороза трубы. Люди ходили по улицам и на работу с совершенно полоумными лицами, светящимися от счастья. Сбылась какая-то не очень значительная, но вполне весомая часть их бредового плана по возврату общества обратно к Золотому Веку.

И ровно то же самое я увидел здесь: все эти домохозяйки, эмигрировавшие за колбасой 20-30 лет назад с изуродованным советским прошлым мышлением, отказывались принимать ту реальность, которую они тут нашли: негров, геев, власть банков и корпораций, социальную незащищенность, плюрализм мнений, необходимость трудиться. Да-да, именно трудиться, я не ошибся, и не надо протирать очки.

Ведь труд советского человека был в 7-10 раз менее эффективным, и трудились там меньше, потому что работодателем выступало государство, которое все умудрялись обманывать. Поэтому русские люди за 70 лет разучились нормально работать.

И когда победил Трамп, то наряду с теми, кто искренне желал Америке счастья, радость и восторг выражала та самая дремучая масса, которая, точно так же, как и масса в России, не приняла идей нового, двадцать первого века.

Вот почему с таким невиданным восторгом постили и перепащивали совершенно дикие, варварские, ксенофобские и расистские посты, которые никакого ровно отношения к победе Трампа не имели. Либо имели отношение отдаленное, но были мгновенно идентифицированы как свои, родные, потому что последовала отмашка, мессендж, знак. И именно поэтому в числе приверженцев Трампа внезапно оказалось все поголовно население России, узревшее в нем ровно то же сакрально-дремучее, что они увидали в акте об аннексии Крыма: можно быть свиньей. И это теперь ненаказуемо.

Это была вакханалия не по случаю победы республиканцев, это было не торжество по поводу выигрыша Трампа, это был апофеоз самых диких и варварских человеческих чувств, которые выплеснулись ровно так же, как выплеснулись чувства тех, кто праздновал аннексию Крыма в России.

Если обобщать и говорить условно, то торжество по случаю аннексии Крыма – это сродни возможности для ребенка снова есть пищу руками за столом. Радость точно такого же порядка – по поводу победы Трампа. Теперь можно называть черного нигером и обезьяной, можно называть геев пидарами, всех несогласных с тобой – либерастами и коммуняками. Причем, первые имеют отношение ко вторым примерно такое же, как сантехника к балету. Тогда как сами сторонники Трампа – ярко выраженная зюгановщина и брежневизм.

Если выразить двумя словами то, что я испытал в России в 2014 и в Америке в 2016: «Правила хорошего тона отменяются, господа. За столом дозволяется сморкаться в рукав, рыгать и пердеть. А все, кто не пердит за столом – враги нации, и не желают Великой Америке процветания». Пардон, но я пердеть за столом не желаю. Пердите без меня.