Волшебное путешествие в Согдиану

Standard

2

Поскольку разговор предстоял долгий, я взял чёрта подмышку и потащился с ним в одну таверну, где числился в завсегдатаях. Я заказал на двоих графин водки, настоянной на слезах грешниц, надеясь развязать собутыльнику язык, чтобы все подробно вызнать, и дабы бес проговорился, как на духу, не утаивая ничего вовсе в мелочах. Мы скоро чокнулись зелеными рюмками и повели наш удивительный разговор:

— Оставаться тебе тут никак нельзя, братец, — бес положил мне лапу на плечо, — на сей счет есть Божественное предписание. Поэтому мы, согласно Высочайшего указу, должны лишнюю душу завтра вытурить за ворота. Это вне нашей власти, даже если и ты и мы, к обоюдной приязни, нашли самый общий язык и крепко подружились. Увы.
Я ласково потрепал нечистого по загривку и пощекотал за рогами, как они тут страшно любят. Чёрт зажмурился, и замурлыкал от наслаждения.

— Потому, что если вдруг по ревизии у нас выявится неучтенный рот за штатом, — продолжал он, — то это будет такой скандал, что полетят самые высокие головы. Возвращаться, впрочем, тебе тоже некуда, ибо не в чем. Тело твое пропало. И тут выходит, кажется, неразрешимое противоречие.

Я плеснул товарищу из графина:
— Куда же мне деться, бес?
— Вот то-то и оно, что некуда. Но есть, брат, между этими харибдами лазейка.
— Говори, — велел я ему, и чёрт живо продолжал:
— Между миром горним и миром дольним есть мир духов, бесплотных, неприкаянных существ, которые бродят то тут, то там, стеная и воя, зовя напрасно людей, и ища где-нибудь, да пристанища. Эти духи – плод ошибок, которые редко случаются, когда вдруг пропадают в отношении покойников бумаги, или напутают в своей небесной бюрократии писцы, или оформят перевод, да ошибутся в написании. Да ты их и сам прежде видел. Или читал о них в книжках, хотя бы – в викторианских?

Я опрокинул свою посуду в рот, и веско ему подтвердил, что читал. Чёрт последовал моему примеру. Водка развязала собутыльнику язык, и он с жаром продолжал:

— Потому что в те давние поры, при королеве Виктории, вышел в Небесном ведомстве такой курьез, когда в сочельник два архангела вдруг перепились, и утеряли сундук с личными делами. После чего развелось видимо-невидимо этих самых духов, преимущественно с английскими паспортами, которым и не туда, и не сюда не пристроиться. В чистилище для них не было билета, в рай их не брали, а к нам они и сами не хотели. Они поселялись в средневековых замках, где-нибудь в сырых углах, и пугали почем зря земной люд своими воплями. Выходило им, горемыкам, скитаться, пока разгребут письмоноши дела, отыщут их бумаги, и не впишут навечно в параграфы.

— Что ж, ты и мне, чёрт, то же предлагаешь?
— Нет, братец, что ты?! Помилуй! По тебе есть твердый циркуляр, с печатью, с тобой такой коленкор не пройдет. Однако ж, какой-то срок придется мыкаться вроде того духа: тела нет, влезть не во что. Но в отличие от них! — бес поднял лапу вверх и сделал хитрое лицо, – ты будешь знать, куда тебе идти.
— Куда же?
— В Согдиану!
— А где это?
— В предгорьях Гималаев, — ответил бес, искренне удивившись такому дурному знанию географии.
— Да что мне там делать?
— В Согдиане ты и приищешь себе идеальное, в самом прямом смысле слова, тело.
— Почем знаешь?
— Ну, мы же – бесы.

Тут мне закралось на ум, а не хочет ли меня нечистый одурачить? Ведь держать лишний рот им возможности никакой нет. Вот, и выставляют из казармы в надежде, что поволокусь на край земли, да и пропаду там, и может быть даже – сгину? Очень удобно: ведь зато не накляузничаю Всевышнему своим доносом, что не выполнило бесово племя его строгое предписание. Впрочем, по пьяному размышлению смекнул я, что если и сгину, деваться-то мне все равно некуда, кроме как – обратно. Я пригубил и спросил его:
— И как же мне попасть туда?

Бес вкратце объяснил, что высоко в горах, в хрустальном гробу, залитое индийским медом, лежит нетронутое вовсе тленом тело юноши – диадоха Александра Великого, уложенное туда товарищами перед их последним походом. Прекрасный собой, высокий, стройный, белокурый, с двумя разноцветными очами: цвета изумруда – одним, и сапфира – вторым, почил он в самом расцвете сил, был горестно оплакан войском, мумифицирован, и похоронен в горном склепе.
Чёрт, проговорив мне это, и сам пустил слезу, расчувствовавшись на такую сказку.

— Как же мне туда пройти? — спросил я.
Бес зачертил когтем по столу и скоро нацарапал мне на столешнице такую карту.
— Неблизкий путь. Но, хорошо, — молвил я, — а как пробраться в само тело?
— А вот тут закавыка, — вздохнул бес. — Сперва тебе надлежит отыскать Ключ, потому что без ключа хрустальный сундук не отворить.
— Вот чёрт! — бросил я в сердцах. — А где ключ?
— Ключ в Гондаре. Но это полбеды, потому что вход в Гондар охраняют тибетские махатмы. И ты там не пройдешь никак без принцессы Ундины.
— Что за напасть? Где мне взять принцессу?
— Принцесса Ундина живет в крепости Голконда, и это-то самое сложное.
— Отчего, бес?

Он выпил, вздохнул и продолжил:
— Потому, что она вряд ли захочет идти туда по своей воле. Ведь одно дело – легким духом мчать по ветру в Гондар, полдня всего лету. Другое – живую принцессу туда тащить. Это, братец, полгода скитаний. Тут надо придумать, как сделать, чтобы она за тобой поволоклась? И на чем вы туда поедете?
— На чём?
— Это как скажут королевы.
— Какие?
— Пока не знаю. Королевы, чьи замки лежат на твоем пути, вот здесь, меж Трансильванией и Огигией, — чёрт трижды щелкнул в свой чертеж, — они дадут тебе или лодку, или птиц, или крылья, или разотрут тебя в порошок, коли придешься им не по нраву.
— Вот ты задачу мне задал, бес!
— Ах, дружище, да и это ещё не всё. Я и сам голову ломаю, какой анабазис тебе вкруголя предстоит. Но ведь легких путей в таком предприятии не бывает. Видано ли дело – с того света на Землю обратно попасть!

Так вдруг я понял, что предстоят мне немыслимые в своем роде испытания, чтобы вернуться из преисподней домой. Найти ключ, похитить принцессу, встретить королев, обвести вокруг пальца махатм, отворить сундук, и как, наконец, из бестелесного духа вновь воплотиться в земное тело. Я вылил из графина по стопкам самые сладкие, как водится, остатки, самые горючие грешные слезы, которые юные девы льют по своим бессердечным возлюбленным, и мы чокнулись, выпивая за мою предстоящую одиссею, которая казалась стократ удивительнее всего, что только могло прийти в голову.

Продолжение следует.

Волшебное путешествие в Согдиану

Standard

1

Как-то раз я трагически помер, и попал в ад. Спустя некоторое время Господь, перебирая между делом мои бумаги, увидал вдруг, что случилась страшная ошибка, и что по его ведомству вышла описка, и по этому нумеру Смерть должна была принять другого. Срочно вымарали меня из списков, и живо прибрали иного. Из небесной канцелярии позвонили чертям, и приказали собираться мне обратно на Землю. Я вздохнул, не зная, радоваться ли своему внезапному дембелю, повесил на крюк плети, которыми на том свете стегал грешниц, и стал укладывать пожитки.

Тут следует на недоуменный вопрос читателя пояснить, что я числился у бесов на хорошем счету, и даже успел закончить что-то вроде их сержантской учебки, после которой меня направили по женскому полу, где я и принялся трудиться с рвением и прилежанием. Теперь срок моей службы удивительным образом вышел, я снял свои нашивки, убрал пыточный инструмент, и собрался ехать на родину. Оказалось, однако, что тело мое доктора уже давно изрезали на запчасти вдоль и поперек, и снабдили ими другого. И мне с того света было не во что переобуться.
— Не везет, так не везет, — подумал я, сел на свой чемодан и вынул кисет с трубкой.

О! Это была удивительная трубка! Огромная лиловая, но при том легкая, как перышко, с изогнутым чубуком, выточенная чистилищными умельцами из ветвей Древа познания Добра и Зла, и приобретенная по случаю на базаре, который у них открыт каждую пятницу и субботу. Трубка эта удобно лежала в руке, и совсем не чадила. Я всыпал горсть чудесной смеси, что приносил мне по средам бакалейщик, и что состояла из семидесяти процентов индики и тридцати – сативы, вынул из-под котла головешку, прикурил, и глубоко затянулся, заткнув по привычке локтем дырку в боку – след от разбойничьего ножа, которым меня по ошибке проткнули в кабацкой драке.

Черти горевали не меньше моего, не зная, что теперь делать? Хоть и выдали им небесное предписание за фиолетовой печатью, а как его исполнить? Опасаясь, и не без основания, нагоняя от Люцифера, который последние четыреста лет не нарушал заключенное с Господом Богом перемирие, и боялся прогневить Всевышнего неисполнением его приказов, они выдумывали, как бы им разрешить это нелегкое противоречие, и в какое бы тело меня засунуть?

Один из них уселся рядом меня, вдыхая пятаком чудесный аромат из трубки, и начал, как будто, издалека:
— Дружище, конечно, мы тебе здесь всегда рады. И едва снова наступит уготовленный судьбой черед, то по сему случаю твердо знай, что это место всегда будет для тебя вакантным, — чёрт указал на мои рабочие инструменты.

Я снова заткнул ладонью ножевую рану, и выдохнул дым в знак признательности прямо ему в свинячью рожу. Тот зажмурился, затрепетал хвостом, ушами и всеми фибрами своей бесячьей души, благодарственно захрюкал, и далее продолжал:
— Однако ж, может ведь случиться тебе такое несчастье, что там передумают в обратную сторону. — Он указал копытом наверх. Я вздохнул вместе с ним. — И вместо всего этого божественного великолепия, — он обвел взором голые блестящие, румяные распятые девичьи тела, изнывающие в предвкушении моих жестоких мучений, которыми я их не без удовольствия потчевал, — тебя запрут в Эдемском саду. А это, братец, такая скука, такая смертная тоска и стерильность медицинского кабинета, что хоть удавиться. Ибо теперь тебе будет не выпить, ни покурить, и вовсе не пораспутничать.

Мы оба горестно вздохнули.
— Все там по расписанию, как в самом строгом санатории. С утра тягостные прогулки с Господом по аллеям и нудные моралите на тему нравственной чистоты, что хуже стократ зубоврачебной дрели. В обеденной столовой будет классическая органная музыка, под которую спать тянет. В тщательно причесанном дворе – приторные до отвращения благоухания кустарников. В каждом углу зануды читают правильным гекзаметром такую свою дрянь, от которой всякого порядочного человека тошнит, и хочется во второй раз удавиться. Из женщин будет тебе дана только одна, да и та, которая давно на земле осточертела. Всякий день предстоит такая диета, что сойдешь с ума: только лепесточки цветов, нектар, да амброзия.
Я вздрогнул, представив.
— Никаких жареных стейков.
Я охнул.
— Никакого вина!
Я всхлипнул.
— Никаких булок с марципаном, тортов, пирожных и соленых брецелей к пиву!!
Я застонал. Я пустил слезу, расчувствовался и дал чёрту ещё раз затянуться. Товарищ мой тоже прослезился, теперь – от счастья, довольный оказанной честью, резко вздохнул и глубоко закашлялся от непривычки: чертовым уставом им было категорически такое запрещено.

— Что же делать? — спросил я, отбирая обратно свою трубку и щелкая его дружески по пятаку.
Бес мой будто только того и ждал, хитро улыбнулся, и сказал одну только загадочную фразу:
— Но есть способ…

Алёшенька. 7

Standard

7

Сергей, училищный товарищ Паши, дал Алёшеньке на пару дней дневник погибшего курсанта.
— Да чего там смотреть? Не сегодня-завтра Гёдзь расколется.
— Не расколется.
— Почем знаешь? А кто?
— А это я и иду выяснять.
— Ну, бывай.
Они пожали друг другу руки, Серёга пошел к себе, а Алёшенька – в парк Тараса Шевченко. Он неторопливо шлялся по узким аллеям его, читая блокнот насквозь, через обложку и пластиковый пакет. О таком своем умении он никому никогда не говорил, потому что из этого легко можно было заключить, что он может и людей видеть тоже насквозь, без одежды. Солнце стояло на 10:43. До встречи было еще минут пятнадцать. Часами Алёшенька потому и не пользовался, что мог определять время по небу, что дневному, что ночному, что по солнцу, что по звездам, что даже по тучам, или совсем уж невероятное – по дождю.

Около самого старого дуба в парке на скамейке сидела девушка в ярко-кровавом платье, в черной шляпке, в черных чулках и в атласных туфельках, и бросала взгляды в черных очках по сторонам, выглядывая из-за журнала, как будто была вражеским шпионом. Увидав вдалеке бредущего Алёшеньку, она встала, снова села, отложила журнал и принялась смотреть в противоположную сторону, как будто была с ним совсем незнакома.
— Привет, Маша.
— Здравствуйте.
— Ты так специально оделась, чтобы тебя никто не узнал?
— Ну да.
— Наоборот, еще больше внимания привлекаешь.
Он пожал ей ладошку и сел рядом.

— Спасибо, что пришла. Я теперь не могу тебя официально допрашивать. Но думаю, ты и сама понимаешь, что нам надо поговорить. Я не верю, что твой папа виноват.
— И я не верю, Алексей Петрович. Он невиноват!
— Я знаю. Можешь называть меня «Алёшенькой».
— Хорошо.
— Я думаю, что я найду убийцу, Маша.
— Найдите, пожалуйста, Алёшенька.
— А ты мне должна в этом помочь.
— Обязательно помогу. Спрашивайте.
— В этом деле у нас совсем не случайно оказался японский кот. А потому: откуда он у вас?
Маша повернулась к старшему оперуполномоченному, и приготовилась самым подробнейшим образом отвечать на все его вопросы.

— Паша, я только на секундочку, мне надо идти на Академика Воробьева. А ты пока «пробей» мне одну персону.
— Записываю.
— А записывать пока и нечего. Знаю только, что зовут её Лизанька. Елизавета, то есть. И работает она преподавателем в институте. А вот – где, черт его знает? Лет, примерно, где-то тридцать пять. Этакая дама с камелиями. Детей нет. Бывшая подруга трупа нашего. И родители у неё педагоги тоже, то есть, уже зацепка: профессия семейная. И фотографии нужны, Маше потом покажем.
— А предмет какой она преподает?
— Неясно пока, вроде, математику. Это из дневника, между прочим, тоже, как будто, вытекает, видишь – Серёга дал почитать. — Алёшенька показал Мироненко сверток, в котором ничего невозможно было разобрать. — Ну, я побег. Следи за карасем.
— Будет сделано.

Алёшенька шел в морг в каком-то странном предвкушении. В душе его тоненько звенели струны всех во вселенной инструментов, и пели разноцветные космические птицы, щекоча белоснежными перышками вытянутые теперь в паутину чувства, которые были настолько обострены, что он видел даже сквозь стены домов, стараясь не задерживать взгляды на моющихся в ваннах голых девушках. Алёшенька смотрел в землю, и видел, будто в первый раз, как в пятиметровой глубине её раскрываются ростками разнообразные семена, чтобы пробить себе путь через асфальт через сотни, ещё, быть может, лет. В такие минуты он любил весь Земной шар, странным, необычным для людской души, чувством. Ему будто даже хотелось петь, хотя он и совершенно не умел этого делать.
«Я скоро увижу её», — думал он в сладком предчувствии. И глупо улыбался редким встречным теперь прохожим. В руке Алёшенька держал коробку с двумя французскими пирожными, купленными по сему случаю.

Дверь одна. Вторая. Он предъявил удостоверение на входе, прошел налево. Направо. Дверь. Странное ощущение все сильнее и сильнее вело его вперед, ровно, как в тот самый день, когда он нашел Галю с кровавым платком у носа. Он медленно прокрался к прозекторской, стараясь не потревожить обитателей её своими совсем негромкими шагами. Еще не видя, что там, он уже знал, свидетелем чего станет. Он остановился, не дойдя до входной, слегка распахнутой теперь двери, и глянул в щелку. Галя сидела на стуле, против нее сидел Виктор Фёдорович Гонюкович. Два стакана чая, нарезанный лимон, конфеты и печенье стояли против них. Вий приложил руку к её щеке, словно поправляя темно русые её волосы, а Галя придержала своей ладошкой, трогая его пальцы уголками губ. И это выражение глаз, которое ни с чем никогда не спутаешь.

Алёшенька дернулся. С той стороны помещения узрели это его движение. Галя вскинулась, и пошла к дверям, а он быстро засеменил прочь.
— Алёшенька! — крикнула она ему в спину.
Он покорно вернулся обратно:
— Я хотел пирожное тебе дать.
— Ну, куда же ты? Иди с нами чай пить.
— Нет, я тороплюсь, Галя, — молвил он, вручил ей коробочку и глупо улыбнулся.

Алёшенька тихо вошел в свой кабинет, и сел на декретный стул.
— Как дела? — Спросил Паша, не отрываясь от своего компьютера, где что-то быстро строчил.
— Хорошо…
Он глянул на Алёшеньку и, оторвавшись буквально на секундочку, вдруг перестал печатать, заметив странный взгляд своего начальника.
— Что случилось?
— Нет, нет, ничего. Ну, что, ты нашел?
— Нашел, Алексей Петрович!
— И я нашел. Кто у тебя?
— Елизавета Карамелькина.
— И у меня Карамелькина. Музыкальная академия.
— Вот, и я не пойму, какая математика у музыкантов?
— Э, Паша, математика – это музыка сфер. Окружностей, кубов, точек, линий, конусов и октаэдров. Одно без другого никак не может.
— И в магазины композиторы тоже ходят, вычитать и умножать всем надо.
— Пойду, добреду до Новосельського. Тут – рядом, десять минут пешком от управления. Меня никто не спрашивал?
— Неа.
— А ты пока все поподробнее узнай насчет этой Лизаньки.
— Точно ничего не случилось? — еще раз переспросил Мироненко.
— Все нормально, — ответил Алёшенька таким голосом, из которого становилось ясным, что все-таки случилось.
Мироненко глянул на его сгорбленную фигуру, вышедшую в двери, и застучал по клавиатуре, как пианист – по клавишам рояля.

Алёшенька сидел в кабинете зав кафедры народных инструментов Национальной Одесской Музыкальной Академии и ждал Елизавету Петровну Карамелькину. Мысли его были преимущественно ни о чем. «Как же так?» — думал он, — «я живу с Дианой, которую не люблю, и она меня, кажется, и не любит тоже. Зато я люблю Галю, а она любит Виктора Фёдоровича. Но Виктор Фёдорович – женат! Как такая чепуха возможна?»

— Здравствуйте, Елизавета Петровна.
В кабинет вошла девушка лет тридцати пяти, укутанная в мрачную библиотекарскую шаль. Тяжелые серьги, малахитовое колье, густой аромат парфюма и обильная косметика делали её похожей на дореволюционную актрису саратовского драматического театра.

— Я – старший оперуполномоченный уголовного розыска, Алексей Инопланетянинов. Расследую обстоятельства убийства вашего друга.
Лизанька дико глянула на Алёшеньку.
— Кого? — Голос у Карамелькиной был низкий, отчего Алёшенька еще более уверился, что точно — в театре.
— Петра Тоцкого.
— Я ничего не знаю, — резко сказала Лизанька.
— Да вы присаживайтесь, — сказал более, чем дружелюбно, Алёшенька.
Она присела на краешек стула, выпрямив совершенно идеально свою спину, видимо, в юности Лизанька занималась балетом. Он посмотрел в окно, и внезапно и быстро спросил:
— Кот ваш?
— Нет. Да. Какой кот?
— Японский.
— То есть, да. Мой.
Алёшенька глянул прямо ей в глаза. Елизавета Карамелькина смотрела на Алёшеньку так, как будто перед ней сидел не вполне благопристойный себе инопланетянин в темных очках, меховой шапке и с шарфом на шее, а серийный маньяк-убийца, который сейчас раскладывает на белом кафеле никелированные приборы перед тем, как начнет медленно и со смаком вырезать из неё, ещё живой, внутренние органы.

— Расскажите, пожалуйста, о ваших отношениях с покойным?
— Никаких отношений не было. Мы с ним встречались прежде. Затем он встретил эту девушку, и они решили пожениться. Вот и все. У меня теперь отношения совсем с другим человеком. И я больше не хочу об этом говорить. Для меня это очень болезненно.
Она вынула из рукава платок и приложила его широким, театральным жестом, к глазам.

Заскрежетало в замке входной двери, и во вполне благоустроенную типовую одесскую квартиру вошла немолодая уже женщина, впрочем, нагруженная двумя продуктовыми сумками. Она прошла на кухню.
— Дианочка, я тут купила вырезку. На ужин приготовлю.
— Ма, я не буду, — закричала Диана из комнаты. — Я сегодня иду к нам. Мы с ним снова помирились.

Мать выложила из сумки продукты на стол и в холодильник, и вернулась в прихожую, чтобы снять шубу:
— А ты знаешь, что у твоего баба появилась?
— Чушь! Кому он нужен, этот урод?
— Тебе, например.
— Кто тебе сказал? — Диана сползла с дивана и оторвалась, наконец, от своего инстаграма.
— Информация из проверенного источника.
— И что тогда за баба?
— Лаборантка какая-то.
Диана закусила губу и о чем-то глубоко задумалась.
— Бред!

Алёшенька теперь сидел в управлении и печатал служебную записку.
Вошел розовощекий Паша с двумя кусками торта на одноразовой тарелочке. На третьем этаже праздновали День чьего-то рождения.
— Алексей Петрович. По Карамелькиной, — молвил он, закрывая ногой входную дверь, — Открыто наследственное дело. Она указана в завещании. Шикарная квартира на Маразлиевской, с видом на парк. Семен Прокопьевич Реутов, 1933 года рождения. Дальний родственник. Два месяца назад, как скончался. Похоронен на Таировском.
— Интересненько.
— Она?
— Похоже на то.
— Я вот нам торты принес, — было видно, что Мироненко уже успел выпить шампанского за здоровье именинника. И не один даже бокал.
— Ты сам ешь. Я сладкое не особенно.
Алёшенька глубоко задумался и вдруг вскинулся, как ошпаренный:
— Паша, слушай, а где рыбка?!
Оба воззрились на банку на подоконнике. Она была теперь пустая.

Пердеть за столом

Standard

Я уже сказал в интервью, которое давал по случаю выпуска «Ватной Азбуки», что у меня возникло такое ощущение, на чувственном уровне, о схожести реакции населения в России после аннексии Крыма и реакции русскоязычных американцев после победы Трампа.

И я уже говорил неоднократно, и можно даже посмотреть мой блог, что я ничего фактически не писал до результатов выборов, у меня не было особых предпочтений политических, и я даже полагаю, что если бы победила Клинтон, я бы критиковал ее не меньше. То есть, моя реакция вызвана процессами внутри социума исключительно. Мне интересно наблюдать за реакцией общества и за его трансформацией.

И тогда я подумал вот о чем. Я подумал: ну, это же две разные вещи: Россия и США, ведь в США не было пропаганды и агитации, как в России. И недавно я столкнулся с тем, что такая пропаганда все-таки была, и в следующей заметке я приведу один пример, очень характерный.

А тогда я понял, что и в России нельзя все относить только на счет пропаганды. Ведь идея российского Крыма имплицитно витала в обществе задолго до его аннексии. Вспомните «Брат-2» и фразу про Севастополь и бандеровцев. Вспомните о том, что значительная часть общества не приняла распад СССР и отделение республик, и случилось это задолго до прихода к власти Путина.

Это общество испытывало ностальгию по СССР и копило недовольство в отношении Горбачева, Ельцина, Чубайса, Березовского, итогов приватизации, масонов, интернета, геев, НАТО и Америки, идей демократии, либерализма, и иногда прорывалось какими-то гнойными нарывами, вроде того чокнутого полковника, который собирался убить Чубайса из арбалета и гранатомета и свергнуть «власть евреев в России».

Внутри российского общества бродили дремучие идеи, совершенно катастрофические страхи и фобии, прекрасно описанные Вл. Шляпентохом. На уровне власти говорить об этом считалось совершенно недопустимым. Правила хорошего тона не позволяли власти озвучивать идеи недалекого обывателя.

Даже если сам президент мог бы ненавидеть евреев, верил бы в летающие тарелочки, в приметы и в сглаз, то говорить об этом он не мог бы в силу своего статуса. Озвучивать это в цивилизованном обществе считается некомильфо. Этого не позволяет университетское образование и политес, как нельзя снять штаны и нагадить посередине танцевальной залы, потому что приспичило. Увы, но таковы правила приличия.

И как все это внезапно выплеснуло после аннексии Крыма, как фекалии из лопнувшей от мороза трубы. Люди ходили по улицам и на работу с совершенно полоумными лицами, светящимися от счастья. Сбылась какая-то не очень значительная, но вполне весомая часть их бредового плана по возврату общества обратно к Золотому Веку.

И ровно то же самое я увидел здесь: все эти домохозяйки, эмигрировавшие за колбасой 20-30 лет назад с изуродованным советским прошлым мышлением, отказывались принимать ту реальность, которую они тут нашли: негров, геев, власть банков и корпораций, социальную незащищенность, плюрализм мнений, необходимость трудиться. Да-да, именно трудиться, я не ошибся, и не надо протирать очки.

Ведь труд советского человека был в 7-10 раз менее эффективным, и трудились там меньше, потому что работодателем выступало государство, которое все умудрялись обманывать. Поэтому русские люди за 70 лет разучились нормально работать.

И когда победил Трамп, то наряду с теми, кто искренне желал Америке счастья, радость и восторг выражала та самая дремучая масса, которая, точно так же, как и масса в России, не приняла идей нового, двадцать первого века.

Вот почему с таким невиданным восторгом постили и перепащивали совершенно дикие, варварские, ксенофобские и расистские посты, которые никакого ровно отношения к победе Трампа не имели. Либо имели отношение отдаленное, но были мгновенно идентифицированы как свои, родные, потому что последовала отмашка, мессендж, знак. И именно поэтому в числе приверженцев Трампа внезапно оказалось все поголовно население России, узревшее в нем ровно то же сакрально-дремучее, что они увидали в акте об аннексии Крыма: можно быть свиньей. И это теперь ненаказуемо.

Это была вакханалия не по случаю победы республиканцев, это было не торжество по поводу выигрыша Трампа, это был апофеоз самых диких и варварских человеческих чувств, которые выплеснулись ровно так же, как выплеснулись чувства тех, кто праздновал аннексию Крыма в России.

Если обобщать и говорить условно, то торжество по случаю аннексии Крыма – это сродни возможности для ребенка снова есть пищу руками за столом. Радость точно такого же порядка – по поводу победы Трампа. Теперь можно называть черного нигером и обезьяной, можно называть геев пидарами, всех несогласных с тобой – либерастами и коммуняками. Причем, первые имеют отношение ко вторым примерно такое же, как сантехника к балету. Тогда как сами сторонники Трампа – ярко выраженная зюгановщина и брежневизм.

Если выразить двумя словами то, что я испытал в России в 2014 и в Америке в 2016: «Правила хорошего тона отменяются, господа. За столом дозволяется сморкаться в рукав, рыгать и пердеть. А все, кто не пердит за столом – враги нации, и не желают Великой Америке процветания». Пардон, но я пердеть за столом не желаю. Пердите без меня.

СССР vs США

Standard

Однажды меня спросили, какая еда была лучше в СССР или в США? Вопрос поставил меня в тупик. Сравнить довольно проблематично, ибо первое я ел тридцать лет назад, а второе кушаю сейчас. Но одно я могу сказать точно: консистенция была разная.

Есть такое выражение «консистенция сметаны». Используют его, в основном, в строительстве, в ремонтных работах, в покраске. Когда надо развести смесь до такой густоты, чтобы она была, как сметана.

Раньше я под этой консистенцией подразумевал такую, которая текла из гастрономной поварешки в банку. В Советском Союзе фасованной сметаны было мало. В основном, торговали развесной. Сначала стоишь в очереди в кассу, выбиваешь триста грамм. Потом идешь к очереди в отдел, ждешь там. Даешь продавцу чек и баночку, которую с собой принес. Она зачерпывает сметану из огромного цинкового бака и льет в твою посудину. По консистенции и понимаешь, насколько разбавили. Самая хорошая считалась такая, которая лилась тяжело, с трудом, фактически ложилась в банку. Берешь баночку и проводишь пальцем по краю, снимая остатки, прежде чем запечатать крышкой. Для этого обычно клали нарезанную оберточную бумагу, но большинство чистило обод пальцем, чтобы тут же его облизать.

В Америке льющейся сметаны вообще не бывает. Причем, процент жирности на это никак не влияет. Ведь в СССР часто объясняли, что, дескать, жидкая она была потому, что десятипроцентная, а не двадцати. Всякая сметана в Америке такой консистенции, что ею даже невозможно заправить салат, приходится разбавлять.

Таким образом, если в Советском Союзе понятие «консистенция сметаны» означало для меня консистенцию примерно густой эмали, то в США это словосочетание ассоциируется с консистенцией шпатлевки. Вот, и вся, собственно, разница.

Алёшенька. 6

Standard

6

— Давай. Только поподробнее,— сказал Алёшенька после того, как выпустил карася в аквариум.

После вчерашнего он чувствовал себя слегка не в своей тарелке. Употреблять сало ему нельзя было ни в коем случае, оно действовало на организм Алёшеньки весьма странным образом – как сильнодействующий наркотик. На сей счет в Одесском угрозыске имелась подробная инструкция, которая категорически запрещала хранение и употребление в стенах управления сего продукта. Движения Алёшеньки были несколько неестественными, пальцы рук и веки дрожали. Он никак не находил в кабинете места, где бы мог чувствовать себя комфортно, то снимал шапку, то вновь надевал на гладкую свою голову. Сел на стол, помахал ногой и слез. Перебрался на свой стул, но и там долго не смог просидеть. Прислонился к стене, отлип от нее и стал ходить кругами по кабинету. На лбу его выступала испарина, и он ежеминутно отирал пот со лба желтым клетчатым платком.

— Вроде, мотив есть. Он – начальник училища. Единственная дочка влюбилась в курсанта – голь перекатную, сельскую. И не просто влюбилась, а выскочила замуж. Тут любой на его месте рассвирепеет.
— Нет, — сказал Алёшенька, — это тупик.
— Почему?
— Ничего не сходится. Зачем в этом деле изотоп? Вот если бы они были связаны через эту радиоактивную штуковину – тогда бы были зацепки. Например, генерал-майор велел ему устранить кого-нибудь, а курсант отказался. И заодно начал шантажировать. Может, он потому и женился, что Гёдзь у него на крючке был, и никак на этот неравный брак не рыпался.
— Точно!
— А это – ни туда, ни сюда. Орудие убийства нашли?
— Нет. Избавился, наверное.
— Как сокурсники Петра характеризуют?
— Прожженный карьерист. При обыске нашли у него дневник, куда он мысли всякие писал. Ужасные записки: он себе целый план выстроил на тридцать лет. Перво-наперво жениться на дочери начальника, потом – родить двоих мальчиков, а когда вырастут – жену бросить и уехать в Америку. И жить в свое удовольствие в Майами.
— Занятно. Жене, надеюсь, не говорили?
— Вдове теперь уже. Нет, конечно. О мертвых либо хорошо…
— De mortuis aut bene, aut nihil. Маша хорошая девушка, добрая.
— А ты чего, по-латински умеешь?
— Нет, я совершенно латинского не знаю. Но, видишь, как сала поем, так у меня экстрасенсорные способности проявляются. Могу на другом языке даже говорить. Слушай, Паша, а в доме что-нибудь фонило?
— Не в курсе. Позвонить Сереге?
— А, давай, позвони. Заодно, спроси на денек дневник, я его почитать хочу, может, там какие зацепки будут?
Паша набрал приятеля из военной прокуратуры, но тот не отвечал.
Зазвонил внутренний телефон.
— Вий вызывает. Обоих.
— Пойдем.

— А ты не думала от него забеременеть?
— Что я, дура, что ли? — воскликнула Артуру Диана, — еще какое чудовище родится! Боже упаси!
Они сидели в его мерседесе, и пили купленные в старбаксе на Дерибасовской кофеи.
— А тебе и заботы не будет, его сразу на опыты заберут.
— Да зачем мне?
— Но я думаю, что никто не родится. Это – как если человека с обезьяной скрестить.
— Ну, спасибо.
— Но если бы что-то получилось – это было бы шедеврально! Роды – самые лучшие, в Швейцарии, под наблюдением специалистов. Представь только: ты – первая в мире мать нового биологического существа. И не человека и не инопланетянина.
— А вдруг он меня изнутри покусает, и я умру? Нет, спасибо.
— Не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка. А за миллион долларов согласилась бы?
— За миллион – нет. За два – подумала бы, может быть.
Артур допил своё капучино и вынул из портфеля маленький несессер.
— Вот, тебе пробирки. Смотри, пробки плотно притерты, ничего не выльется. Тут для слюны, для мочи, для спермы, шесть штук, на всякий случай. Сперма интересует больше всего.

В кабинете, кроме Гонюковича, сидел и его заместитель, Загоруйко. Виктор Фёдорович встал из-за стола.
— Садитесь, хулиганы.
Оба сели, Алёшенька хотел взобраться на стол, но понял, что при новом начальстве лучше на столах не сидеть. Что можно было позволить себе при Тарасе Тарасовиче, при Вие не поделаешь. Виктор Фёдорович взял со стола рапорт Мироненко и театральным жестом разорвал его на две части, сложил, порвал еще раз, потом еще, и еще. В какой-то момент Алёшенька подумал даже, что сейчас он подбросит обрывки в воздух, как в художественных фильмах, а потом взмахнет платком, как фокусник, и под платком ничего не окажется, и он повернется кругом себя и снова возьмет рапорт со стола, целый и невредимый. Эта мысль показалась ему настолько занятной, что он тихонько рассмеялся. Это совершенно сбило с толку Вия, который ожидал эффекта совсем другого, например, такой реакции, какую демонстрировал оперуполномоченный Мироненко: тот надулся и покраснел.
— Чего смешного?
— Вы, как фокусник, Виктор Фёдорович, — Алёшенька хотел сказать «как клоун», но потому сообразил, что Гонюкович, пожалуй, еще обидится на такое сравнение.
— В каком смысле?
— Ловко вы все это порвали. Как в цирке.
Вий, собиравшийся только что прочитать им целую лекцию, был сбит с толку и совершенно не знал, как реагировать на слова Алёшеньки.
— Пан подполковник, — начал Паша, — Курицын это специально сделал, у них с Инопланетяниновым неприязненные отношения. Ему нельзя находиться в подвале. Категорически.
Мироненко был уверен, что Вий сейчас разорется, но Гонюкович вел себя сегодня подозрительно миролюбиво.

— Перевод Алексея под руководство Курицына был вызван объективными причинами.
— Если он еще раз принесет сало – я его заколдую, — сказал вдруг Алёшенька.
Внезапно сторону Инопланетянинова занял майор Загоруйко:
— Виктор Фёдорович, может, ну его, от греха-то подальше? Если у нас ЧП случится, так они потом скажут – и месяца, ведь, не проработал.
Гонюкович косо посмотрел на зама: «Дескать, и ты – туда же?» Но опять ничего не сказал. Вообще, и Алёшенька и Паша были уверены, что получат сейчас страшный нагоняй от Вия, что он объявит взыскание, или что-то в этом роде, что будет кричать, топать ногами, читать монотонные свои нотации, но ничего подобного не происходило.

Вий подошел к своим розам на подоконнике, и надолго задумался, хоть он и недолюбливал Алёшеньку, а неприятности в первые дни работы, ему и вправду, кажется, были не нужны.
— Короче, вот тебе – новое дело, — молвил он, развернувшись, — Владимиру Владимировичу пока больше не подчиняешься.

Паша и Алёшенька оба глубоко выдохнули. Загоруйко подмигнул им, так, чтобы начальство не видело. Вий взял со стола тоненькую пока папку с надписью «Дело» и передал её старшему оперуполномоченному: — Второй месяц с мертвой точки сдвинуть не могут. Очень на тебя надеюсь, Алексей.
У Мироненко звякнул телефон: — Разрешите идти?
— Оба свободны.
Выходя с Алёшенькой из кабинета, Паша глянул в телефон: «Привет. Чего хотел? Ответить пока не могу».
— Серёга проявился.
— Напиши ему. А ты вообще заметил, как он странно сегодня себя вел?
— Ага.
— Неспроста это, Паша.
Мироненко застрочил в телефон. Пока шли к себе, он вел переписку с осведомителем из военной прокуратуры. Едва отворили двери в кабинет, Павел встал, как вкопанный, так, что Алёшенька даже врезался в него:
— Ну?
— Опа! Фонило и в доме тоже. Правда, несильно, в комнате. Где молодожены жили. Под шифоньером лежал осколок статуэтки. Скульптура кота.
— Вот так поворот!

Алёшенька сидел в квартире у Гали, и ел самый вкусный в Одессе борщ. Сидели не на кухне, а в комнате, и Галя накрыла стол кружевной скатертью и расставила самые лучшие в доме приборы. В огромной белой супнице, которую хозяйка вынимала, наверное, один раз в сто лет, плавала поварешка. Алёшенька, обыкновенно евший в три раза меньше всяких прочих людей, дважды уже просил добавки.
— Я не знаю, как в меня теперь вареники влезут?
— Кушай, кушай, отъедайся.
Себе Галя налила в рюмочку перцовки, вино, которое принес Алёшенька, с борщом пить было некомильфо. Гостю налили двухпроцентного молока, что равнялось по его алкогольной классификации, примерно, портвейну.
— Ну, что там у тебя с радиацией этой?
— А ничего. Дело забрали.
— Да ты что? — всплеснула она руками.
— Угу, военная прокуратура. Он курсант оказался.
— Вот так дела!
— Да они не раскроют, — махнул рукой Алёшенька.

Он отставил тарелку, вздохнул так, словно опять первым преодолел полосу препятствий на всеукраинской спартакиаде сотрудников внутренних дел, куда его больше не заявляли после очередной победы и разразившегося из-за того скандала:
— Вкусно-то как, Галя!
— На здоровье, Алёшенька. Давай, теперь я тебе вареников положу?
— Погоди, дай, я передохну.
— Пойду-ка я на балкон, покурю.
— Я с тобой, чур.
— Но ты же табачный запах на дух не переносишь?
— С тобой – я его совсем не чувствую, — проговорил Алёшенька и сладко улыбнулся.

— А тебя твоя не хватится?
— Кто? Диана? Нет.
— Как у тебя с ней?
— Да так, ругается все время.
— Из-за работы?
— Знаешь, Галя, да я сам не знаю, чего я в полицию пошел? Я людям люблю помогать, понимаешь? Я бы даже забесплатно работал, если бы у меня деньги были.
— А как же ты до этого жил?
— Как, как? Мыкался. Летающую тарелку свою продавал.
Галя засмеялась.
— Продавал, а потом обратно забирал?
— Нет, я ее на куски разрезал, на сувениры распиливал.
— А ученые наши? Чего же они не купили?
— Да им как-то наплевать было. И денег, наверное, не было.

— Ну, она, Алёшенька, такая девушка у тебя видная, фотомодель. Конечно, она хочет ездить на иномарках, носить дорогие наряды, ходить в самые лучшие в городе рестораны…
— А я не хочу в рестораны, мне там тягостно.
— Все девушки этого хотят.
— И ты тоже?
— Я? Нет, я обычная девушка, не особо даже красивая.
— Нет, Галя, ты очень красивая. Ты даже лучше Дианы.
— Да ты что? — Она рассмеялась.
— Да, я не вру!

Они сидели на балконе, на приступке, на старой куртке, которую Галя им постелила. Было еще тепло, хоть солнце и давно уже село в море. Алёшенька вдруг взял Галину руку, поднес к губам, будто разглядывая голубенькие прожилки на пухлой, молочной ладони её, и внезапно поцеловал.

Пятый рейх

Standard

Друзья, Холокост – это не трагедия евреев. Холокост – это трагедия всех без исключения. Это трагедия всего Земного шара. И если мы не поймем этой прописной истины, что беженцами, изгнанниками, париями, презираемыми и гонимыми, могут быть, кроме евреев, также цыгане или арабы, или русские, без осознания этого факта мы просто не выживем. Мы сожрем друг друга. Или разбомбим.

Самым поразительным является то, что программа refugee, которую вчера закрыл Трамп, приняла большинство евреев, которые бежали от русского антисемитизма в конце восьмидесятых-начала девяностых, и которые теперь массово пошли голосовать за Трампа, потому что оказались на крючке у тех же самых пропагандистов, которые распинали русских младенцев на украинских крестах. Ложная дихотомия: «Трамп – за Израиль, Клинтон – за Палестину» объединила в едином порыве людей, забывших, что такое преследование людей по национальному, религиозному, расовому признаку. Ну как же так получилось, друзья мои?!

«Я получил гринкард, остальные пусть проваливают, Америка не резиновая» — это мне дословно озвучили учащиеся Сити-Колледжа Сан-Франциско, воспитанные в лучших традициях коммунистического стереотипа. «Моя хата с краю» — говорит русская пословица, теперь её повторяют все русскоязычные сторонники Трампа. «Я имею работу, я имею кров, я имею медицинскую страховку. Почему я должен делиться с другими?» Тем более, что эти другие – «плохие». Увы, то, что они плохие, является замшелым стереотипом, обманкой, фобией, катастрофическим страхом людей, не причиной, а следствием. Ибо «плохими» они стали постфактум, чтобы обосновать такой нелегкий для собственной совести, выбор.

Я тоже приехал сюда беженцем и жду интервью. Я не мусульманин, я атеист. Я не получаю никакой помощи от правительства США, ни одной копейки, ни одного цента. Никаких льгот, никаких пособий, никаких бенефитов. То, что я – атеист, это еще хуже, на самом деле, потому что по оценке Gallup institute, если за президента-мусульманина проголосует 77% американцев, то за атеиста – только 49. Так что, за меня никто не впишется, если уж христианские фундаменталисты с карабинами под кроватью решат турнуть меня из Америки.

Рукопожатие Владимира Путина и Дональда Трампа делает мое положение еще более шатким. Я не представляю, как доказать американским миграционным офицерам тот факт, что я являюсь беженцем, если уж сторонники нового американского президента уверены, что российская власть оказалась оболганной обамовской администрацией и ее европейскими союзниками, и что черт не так страшен, как его малюют?

Ну, нет, так – нет. Моя собственная судьба меня особенно не волнует, я – человек мира. Что ж, я соберу свой легкий чемодан, и уеду из этого пятого рейха – куда глаза глядят. Мне главное – чтобы был интернет и угол, где я буду строчить свои тексты. Хоть в Гоа, хоть на Бали, хоть на Марсе. Но всяко, не в стране, где все спятили, как в СССР или в Германии образца 1936 года. Этого ура-патриотического умопомешательства я вполне наелся в России-2014. Поеду, например, теперь, в Украину.