СССР vs США

Standard

Однажды меня спросили, какая еда была лучше в СССР или в США? Вопрос поставил меня в тупик. Сравнить довольно проблематично, ибо первое я ел тридцать лет назад, а второе кушаю сейчас. Но одно я могу сказать точно: консистенция была разная.

Есть такое выражение «консистенция сметаны». Используют его, в основном, в строительстве, в ремонтных работах, в покраске. Когда надо развести смесь до такой густоты, чтобы она была, как сметана.

Раньше я под этой консистенцией подразумевал такую, которая текла из гастрономной поварешки в банку. В Советском Союзе фасованной сметаны было мало. В основном, торговали развесной. Сначала стоишь в очереди в кассу, выбиваешь триста грамм. Потом идешь к очереди в отдел, ждешь там. Даешь продавцу чек и баночку, которую с собой принес. Она зачерпывает сметану из огромного цинкового бака и льет в твою посудину. По консистенции и понимаешь, насколько разбавили. Самая хорошая считалась такая, которая лилась тяжело, с трудом, фактически ложилась в банку. Берешь баночку и проводишь пальцем по краю, снимая остатки, прежде чем запечатать крышкой. Для этого обычно клали нарезанную оберточную бумагу, но большинство чистило обод пальцем, чтобы тут же его облизать.

В Америке льющейся сметаны вообще не бывает. Причем, процент жирности на это никак не влияет. Ведь в СССР часто объясняли, что, дескать, жидкая она была потому, что десятипроцентная, а не двадцати. Всякая сметана в Америке такой консистенции, что ею даже невозможно заправить салат, приходится разбавлять.

Таким образом, если в Советском Союзе понятие «консистенция сметаны» означало для меня консистенцию примерно густой эмали, то в США это словосочетание ассоциируется с консистенцией шпатлевки. Вот, и вся, собственно, разница.

Алёшенька. 6

Standard

6

— Давай. Только поподробнее,— сказал Алёшенька после того, как выпустил карася в аквариум.

После вчерашнего он чувствовал себя слегка не в своей тарелке. Употреблять сало ему нельзя было ни в коем случае, оно действовало на организм Алёшеньки весьма странным образом – как сильнодействующий наркотик. На сей счет в Одесском угрозыске имелась подробная инструкция, которая категорически запрещала хранение и употребление в стенах управления сего продукта. Движения Алёшеньки были несколько неестественными, пальцы рук и веки дрожали. Он никак не находил в кабинете места, где бы мог чувствовать себя комфортно, то снимал шапку, то вновь надевал на гладкую свою голову. Сел на стол, помахал ногой и слез. Перебрался на свой стул, но и там долго не смог просидеть. Прислонился к стене, отлип от нее и стал ходить кругами по кабинету. На лбу его выступала испарина, и он ежеминутно отирал пот со лба желтым клетчатым платком.

— Вроде, мотив есть. Он – начальник училища. Единственная дочка влюбилась в курсанта – голь перекатную, сельскую. И не просто влюбилась, а выскочила замуж. Тут любой на его месте рассвирепеет.
— Нет, — сказал Алёшенька, — это тупик.
— Почему?
— Ничего не сходится. Зачем в этом деле изотоп? Вот если бы они были связаны через эту радиоактивную штуковину – тогда бы были зацепки. Например, генерал-майор велел ему устранить кого-нибудь, а курсант отказался. И заодно начал шантажировать. Может, он потому и женился, что Гёдзь у него на крючке был, и никак на этот неравный брак не рыпался.
— Точно!
— А это – ни туда, ни сюда. Орудие убийства нашли?
— Нет. Избавился, наверное.
— Как сокурсники Петра характеризуют?
— Прожженный карьерист. При обыске нашли у него дневник, куда он мысли всякие писал. Ужасные записки: он себе целый план выстроил на тридцать лет. Перво-наперво жениться на дочери начальника, потом – родить двоих мальчиков, а когда вырастут – жену бросить и уехать в Америку. И жить в свое удовольствие в Майами.
— Занятно. Жене, надеюсь, не говорили?
— Вдове теперь уже. Нет, конечно. О мертвых либо хорошо…
— De mortuis aut bene, aut nihil. Маша хорошая девушка, добрая.
— А ты чего, по-латински умеешь?
— Нет, я совершенно латинского не знаю. Но, видишь, как сала поем, так у меня экстрасенсорные способности проявляются. Могу на другом языке даже говорить. Слушай, Паша, а в доме что-нибудь фонило?
— Не в курсе. Позвонить Сереге?
— А, давай, позвони. Заодно, спроси на денек дневник, я его почитать хочу, может, там какие зацепки будут?
Паша набрал приятеля из военной прокуратуры, но тот не отвечал.
Зазвонил внутренний телефон.
— Вий вызывает. Обоих.
— Пойдем.

— А ты не думала от него забеременеть?
— Что я, дура, что ли? — воскликнула Артуру Диана, — еще какое чудовище родится! Боже упаси!
Они сидели в его мерседесе, и пили купленные в старбаксе на Дерибасовской кофеи.
— А тебе и заботы не будет, его сразу на опыты заберут.
— Да зачем мне?
— Но я думаю, что никто не родится. Это – как если человека с обезьяной скрестить.
— Ну, спасибо.
— Но если бы что-то получилось – это было бы шедеврально! Роды – самые лучшие, в Швейцарии, под наблюдением специалистов. Представь только: ты – первая в мире мать нового биологического существа. И не человека и не инопланетянина.
— А вдруг он меня изнутри покусает, и я умру? Нет, спасибо.
— Не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка. А за миллион долларов согласилась бы?
— За миллион – нет. За два – подумала бы, может быть.
Артур допил своё капучино и вынул из портфеля маленький несессер.
— Вот, тебе пробирки. Смотри, пробки плотно притерты, ничего не выльется. Тут для слюны, для мочи, для спермы, шесть штук, на всякий случай. Сперма интересует больше всего.

В кабинете, кроме Гонюковича, сидел и его заместитель, Загоруйко. Виктор Фёдорович встал из-за стола.
— Садитесь, хулиганы.
Оба сели, Алёшенька хотел взобраться на стол, но понял, что при новом начальстве лучше на столах не сидеть. Что можно было позволить себе при Тарасе Тарасовиче, при Вие не поделаешь. Виктор Фёдорович взял со стола рапорт Мироненко и театральным жестом разорвал его на две части, сложил, порвал еще раз, потом еще, и еще. В какой-то момент Алёшенька подумал даже, что сейчас он подбросит обрывки в воздух, как в художественных фильмах, а потом взмахнет платком, как фокусник, и под платком ничего не окажется, и он повернется кругом себя и снова возьмет рапорт со стола, целый и невредимый. Эта мысль показалась ему настолько занятной, что он тихонько рассмеялся. Это совершенно сбило с толку Вия, который ожидал эффекта совсем другого, например, такой реакции, какую демонстрировал оперуполномоченный Мироненко: тот надулся и покраснел.
— Чего смешного?
— Вы, как фокусник, Виктор Фёдорович, — Алёшенька хотел сказать «как клоун», но потому сообразил, что Гонюкович, пожалуй, еще обидится на такое сравнение.
— В каком смысле?
— Ловко вы все это порвали. Как в цирке.
Вий, собиравшийся только что прочитать им целую лекцию, был сбит с толку и совершенно не знал, как реагировать на слова Алёшеньки.
— Пан подполковник, — начал Паша, — Курицын это специально сделал, у них с Инопланетяниновым неприязненные отношения. Ему нельзя находиться в подвале. Категорически.
Мироненко был уверен, что Вий сейчас разорется, но Гонюкович вел себя сегодня подозрительно миролюбиво.

— Перевод Алексея под руководство Курицына был вызван объективными причинами.
— Если он еще раз принесет сало – я его заколдую, — сказал вдруг Алёшенька.
Внезапно сторону Инопланетянинова занял майор Загоруйко:
— Виктор Фёдорович, может, ну его, от греха-то подальше? Если у нас ЧП случится, так они потом скажут – и месяца, ведь, не проработал.
Гонюкович косо посмотрел на зама: «Дескать, и ты – туда же?» Но опять ничего не сказал. Вообще, и Алёшенька и Паша были уверены, что получат сейчас страшный нагоняй от Вия, что он объявит взыскание, или что-то в этом роде, что будет кричать, топать ногами, читать монотонные свои нотации, но ничего подобного не происходило.

Вий подошел к своим розам на подоконнике, и надолго задумался, хоть он и недолюбливал Алёшеньку, а неприятности в первые дни работы, ему и вправду, кажется, были не нужны.
— Короче, вот тебе – новое дело, — молвил он, развернувшись, — Владимиру Владимировичу пока больше не подчиняешься.

Паша и Алёшенька оба глубоко выдохнули. Загоруйко подмигнул им, так, чтобы начальство не видело. Вий взял со стола тоненькую пока папку с надписью «Дело» и передал её старшему оперуполномоченному: — Второй месяц с мертвой точки сдвинуть не могут. Очень на тебя надеюсь, Алексей.
У Мироненко звякнул телефон: — Разрешите идти?
— Оба свободны.
Выходя с Алёшенькой из кабинета, Паша глянул в телефон: «Привет. Чего хотел? Ответить пока не могу».
— Серёга проявился.
— Напиши ему. А ты вообще заметил, как он странно сегодня себя вел?
— Ага.
— Неспроста это, Паша.
Мироненко застрочил в телефон. Пока шли к себе, он вел переписку с осведомителем из военной прокуратуры. Едва отворили двери в кабинет, Павел встал, как вкопанный, так, что Алёшенька даже врезался в него:
— Ну?
— Опа! Фонило и в доме тоже. Правда, несильно, в комнате. Где молодожены жили. Под шифоньером лежал осколок статуэтки. Скульптура кота.
— Вот так поворот!

Алёшенька сидел в квартире у Гали, и ел самый вкусный в Одессе борщ. Сидели не на кухне, а в комнате, и Галя накрыла стол кружевной скатертью и расставила самые лучшие в доме приборы. В огромной белой супнице, которую хозяйка вынимала, наверное, один раз в сто лет, плавала поварешка. Алёшенька, обыкновенно евший в три раза меньше всяких прочих людей, дважды уже просил добавки.
— Я не знаю, как в меня теперь вареники влезут?
— Кушай, кушай, отъедайся.
Себе Галя налила в рюмочку перцовки, вино, которое принес Алёшенька, с борщом пить было некомильфо. Гостю налили двухпроцентного молока, что равнялось по его алкогольной классификации, примерно, портвейну.
— Ну, что там у тебя с радиацией этой?
— А ничего. Дело забрали.
— Да ты что? — всплеснула она руками.
— Угу, военная прокуратура. Он курсант оказался.
— Вот так дела!
— Да они не раскроют, — махнул рукой Алёшенька.

Он отставил тарелку, вздохнул так, словно опять первым преодолел полосу препятствий на всеукраинской спартакиаде сотрудников внутренних дел, куда его больше не заявляли после очередной победы и разразившегося из-за того скандала:
— Вкусно-то как, Галя!
— На здоровье, Алёшенька. Давай, теперь я тебе вареников положу?
— Погоди, дай, я передохну.
— Пойду-ка я на балкон, покурю.
— Я с тобой, чур.
— Но ты же табачный запах на дух не переносишь?
— С тобой – я его совсем не чувствую, — проговорил Алёшенька и сладко улыбнулся.

— А тебя твоя не хватится?
— Кто? Диана? Нет.
— Как у тебя с ней?
— Да так, ругается все время.
— Из-за работы?
— Знаешь, Галя, да я сам не знаю, чего я в полицию пошел? Я людям люблю помогать, понимаешь? Я бы даже забесплатно работал, если бы у меня деньги были.
— А как же ты до этого жил?
— Как, как? Мыкался. Летающую тарелку свою продавал.
Галя засмеялась.
— Продавал, а потом обратно забирал?
— Нет, я ее на куски разрезал, на сувениры распиливал.
— А ученые наши? Чего же они не купили?
— Да им как-то наплевать было. И денег, наверное, не было.

— Ну, она, Алёшенька, такая девушка у тебя видная, фотомодель. Конечно, она хочет ездить на иномарках, носить дорогие наряды, ходить в самые лучшие в городе рестораны…
— А я не хочу в рестораны, мне там тягостно.
— Все девушки этого хотят.
— И ты тоже?
— Я? Нет, я обычная девушка, не особо даже красивая.
— Нет, Галя, ты очень красивая. Ты даже лучше Дианы.
— Да ты что? — Она рассмеялась.
— Да, я не вру!

Они сидели на балконе, на приступке, на старой куртке, которую Галя им постелила. Было еще тепло, хоть солнце и давно уже село в море. Алёшенька вдруг взял Галину руку, поднес к губам, будто разглядывая голубенькие прожилки на пухлой, молочной ладони её, и внезапно поцеловал.

Пятый рейх

Standard

Друзья, Холокост – это не трагедия евреев. Холокост – это трагедия всех без исключения. Это трагедия всего Земного шара. И если мы не поймем этой прописной истины, что беженцами, изгнанниками, париями, презираемыми и гонимыми, могут быть, кроме евреев, также цыгане или арабы, или русские, без осознания этого факта мы просто не выживем. Мы сожрем друг друга. Или разбомбим.

Самым поразительным является то, что программа refugee, которую вчера закрыл Трамп, приняла большинство евреев, которые бежали от русского антисемитизма в конце восьмидесятых-начала девяностых, и которые теперь массово пошли голосовать за Трампа, потому что оказались на крючке у тех же самых пропагандистов, которые распинали русских младенцев на украинских крестах. Ложная дихотомия: «Трамп – за Израиль, Клинтон – за Палестину» объединила в едином порыве людей, забывших, что такое преследование людей по национальному, религиозному, расовому признаку. Ну как же так получилось, друзья мои?!

«Я получил гринкард, остальные пусть проваливают, Америка не резиновая» — это мне дословно озвучили учащиеся Сити-Колледжа Сан-Франциско, воспитанные в лучших традициях коммунистического стереотипа. «Моя хата с краю» — говорит русская пословица, теперь её повторяют все русскоязычные сторонники Трампа. «Я имею работу, я имею кров, я имею медицинскую страховку. Почему я должен делиться с другими?» Тем более, что эти другие – «плохие». Увы, то, что они плохие, является замшелым стереотипом, обманкой, фобией, катастрофическим страхом людей, не причиной, а следствием. Ибо «плохими» они стали постфактум, чтобы обосновать такой нелегкий для собственной совести, выбор.

Я тоже приехал сюда беженцем и жду интервью. Я не мусульманин, я атеист. Я не получаю никакой помощи от правительства США, ни одной копейки, ни одного цента. Никаких льгот, никаких пособий, никаких бенефитов. То, что я – атеист, это еще хуже, на самом деле, потому что по оценке Gallup institute, если за президента-мусульманина проголосует 77% американцев, то за атеиста – только 49. Так что, за меня никто не впишется, если уж христианские фундаменталисты с карабинами под кроватью решат турнуть меня из Америки.

Рукопожатие Владимира Путина и Дональда Трампа делает мое положение еще более шатким. Я не представляю, как доказать американским миграционным офицерам тот факт, что я являюсь беженцем, если уж сторонники нового американского президента уверены, что российская власть оказалась оболганной обамовской администрацией и ее европейскими союзниками, и что черт не так страшен, как его малюют?

Ну, нет, так – нет. Моя собственная судьба меня особенно не волнует, я – человек мира. Что ж, я соберу свой легкий чемодан, и уеду из этого пятого рейха – куда глаза глядят. Мне главное – чтобы был интернет и угол, где я буду строчить свои тексты. Хоть в Гоа, хоть на Бали, хоть на Марсе. Но всяко, не в стране, где все спятили, как в СССР или в Германии образца 1936 года. Этого ура-патриотического умопомешательства я вполне наелся в России-2014. Поеду, например, теперь, в Украину.

Алёшенька. 5

Standard

5

— Там самое смешное, Паша, что кот разбивает кота.
— Как это?
— Это самое удивительное, потому что после этого радиоактивный Пётр вдруг выбежал из дома и больше не появлялся.

Алешенька сидел, как обычно, на столе, «махал» ногой в разные стороны и делился с Мироненко результатами похода к вдове убитого:
— Маша, её зовут Маша, красивая. Рассказывает, что им подарили большого японского кота на свадьбу. В Японии есть примета, и поэтому у них всех там такие коты. У нас – если кот идет в одну сторону – то сказка, в другую – песня, а у них, наоборот: если он поднимает одну руку, то приходит удача, а если другую – то деньги. Ты бы чего выбрал?
Паша зачесал лоб:
— Я бы, наверное, деньги.

— А я бы сначала уточнил, сколько денег, и что включает в себя понятие «удача», потому, что я не понимаю, — сказал Алёшенька, разводя руками, и продолжал: — но этот кот не принес им ни удачи, ни денег. Ничего! Они его поставили сначала на пол, но с ним стал играться котенок. Настоящий! Животный! И они поставили его на стол. Но кот забрался на стол. Тогда они поставили скульптуру на шкаф. И вот, когда они уже собирались уезжать в медовый месяц…
— В свадебное путешествие…
— Да, спасибо, в путешествие, и тогда Маша заболела, и легла на кровать и она видит, как кошка крадется по шторам, а оттуда прыгает на шкаф и сбивает японского кота, и он падает вниз, и разбивается что есть силы об пол! И она кричит сначала на кошку: «Рица!» потому что кошку зовут «Рица», а потом зовет: «Петя!» Прибежал труп…
— Муж?
— Да, спасибо, муж. И он стал собирать осколки, и встал, и сгреб их в сторону, и даже не убрал в ведро, что показалось мне странно. И муж говорит ей: «Маша, мне надо срочно уехать». Берет куртку, ключи от машины и уходит. И всё.
Оба задумались.

В огромной квартире на трехспальной кровати валетом лежали Артур и Диана, накрытые розовой шелковой простыней с голубыми китайскими маками, она что-то строчила в своём телефоне, он – в своём. Артур перевернулся на живот и поцеловал большой палец на её ноге.
— Мне в голову пришло, что я первый человек на Земле, что трахаю девушку, которая спала с инопланетянином. У нас, выходит, одна микрофлора.
— А может, и не первый?
Оба засмеялись.

— А почему он «Петрович»? — спросил Артур, — «Инопланетянинов» – я понимаю, «Алёшенька» немного понимаю тоже, но вот почему Петрович?
Диана лениво зевнула, не отрываясь от телефона:
— Потому, что Порошенко.
— В смысле?
— Потому, что паспорт ему вручал украинский президент.
— А до этого без паспорта?
— Без. Мыкался при старой власти. Как неприкаянный.
— Вроде, как его названный сынок, получается?
Диана кивнула, и перевернулась на живот. Артур подкрался сзади, приподнял простыню, глянул и стал пристраиваться. Послюнявил пальцы, смочил там, вставил, вошел; она не вылезала из телефона. Артур принялся методично двигаться, а Диана – негромко стонать, но ничто, казалось, не могло отвлечь её от такой важной теперь переписки.

— Алексей Петрович, я давно хотел спросить, а что значит «кидать грязь в стену»?
Алёшенька, вздрогнул, будто задумавшись о чем-то, словно узрел Диану, лежавшую на чужой кровати в пятидесяти километрах от управления угрозыска, в доме Артура Махметова, и тихонько рассмеялся:
— Это значит, Паша, что когда кидаешь грязь, то на стене что-то остается, а что-то отлипает. Если долго кидать, то случайным образом проявится рисунок. Очень удобно медитировать, когда не знаешь, на каком конце подойти.
— С конца.
— Ну, или так. Поэтому я всех тут научил кидать грязь в стену управления. А Вий признал кидание незаконным.
В коридоре послышались крики:
— Где эта чебурашка?! — орал на весь угрозыск Курицын.
— По мою душу, — зашептал с тоской Алёшенька, сполз со стола, и побрел к подоконнику.
— Ты чего это тут делаешь? Тебя, кажется, в подвал отправили?
— Я все уже сделал, и вот пришел к рыбке. Подкормить.
— Как все? Там двадцать томов надо было собрать и сшить!
— Я все сделал.
— Да быть не может!
— Может.
— Ты со мной не спорь. И банку бери с собой.
— Нельзя, карасю там холодно.
— Да какая разница? Все равно съешь.
Алёшенька ничего на это не сказал, рыбу брать не стал, и поплелся за старшим лейтенантом Курицыным в подвал показывать ему выполненную работу.

— Мироненко будьте добры.
— У аппарата.
Паша стоял у подоконника и кормил карася из майонезной баночки какой-то приправой: Алёшенька попросил его присмотреть за аквариумом.
— Привет, Паша.
— А, здорово.
— Слушай, ну, вроде, поймали.
— Да ты что!?
— Ну да.
— Говори быстрее.
— Паша, ну, это не телефонный разговор. Дуй сюда, на Шмидта.
От Еврейской до улицы лейтенанта Шмидта, где проживал погибший военный курсант, было пятнадцать минут пешком.
— Хорошо, скоро буду.
— Отбой.

Сергей, училищный товарищ, встретил его перед домом, который было теперь не перепутать: перед подъездом скопилось множество машин: пожарные, лаборатория радиационной опасности, военной прокуратуры, автопогрузчик, на который загоняли внедорожник, даже телевидение. Кажется, в эту часть Одессы прибыло половина военного начальства города.

— Что это у вас тут? Пожар?
— Пойдем, кофе попьем. Только, Паша, между нами?
— Что ты! Нем, как могила. Только Алёшенька и я.
— Тут даже ваш Вий засветился.
— Да что, наконец, случилось?
— Короче, у тестя его в машине свинцовый контейнер нашли, где ампула хранилась. В багажнике лежал. Мы решили квартиру проверить, не фонит ли? И вдруг – фон от автомобиля. Чье? Пана генерала-майора.
— Вот это поворот!
Тестем покойного курсанта Петра Загоруйко был Сергей Иванович Гёдзь, начальник пехотного юнкерского училища, его прямой начальник.

Едва Мироненко вошел в управление, как навстречу ему выскочил Костик: — Айда, скорее в подвал! Там Алёшенька с ума спятил!
— Что?!
Оба побежали вниз. Перед дверьми уже собрался народ, человек десять. Старший оперуполномоченный Инопланетянинов прыгал по столу, а прыгал он много лучше людей. Тоненькие ножки Алёшеньки сгибались, как на шарнирах, он приседал, и вдруг выстреливал под самый потолок, на два метра, не меньше, отчего его ушанка вытерла всю побелку. Блаженная улыбка блуждала на тонких, жабьих устах его. Очки у Алёшеньки были сняты, и все увидали такое странное зрелище, как закатанные под верхнее око кошачьи зрачки его.
— Мне нужен мой лазерный меч! — Завопил старший оперуполномоченный и захохотал. — Мои верные лотофаги, ведите моего коня!

Никто не спешил снимать его со стола. Потому, что всякого, кто приближался, Алёшенька, пугал, вытягивая в его направлении свои маленькие зеленые ручки:
— Ша, фуцманюги! Не подходить! Всех заколдую!
— Так, — сказал Паша, — кажется, ясно, — и стал всё кругом обследовать.
Вдруг в дверях появилась Галя. Следом за ней маячил майор Загоруйко:
— Что тут у вас происходит?
Увидав эксперта-лаборанта, Алёшенька бросил скакать, и стал как вкопанный.
— Мутабор, — только и промолвил он. Глаза Алёшеньки замигали с такой скоростью, словно собрались выкатиться из орбит, выскочить в коридор, подняться по ступенькам, покинуть управление угрозыска, и запрыгать по Еврейской улице к парку им. Тараса Шевченко.

— Сволочь! — заорал вдруг Мироненко, вынимая из мусорного бака кусок газеты, и обнюхивая его, — он его салом накормил, тварь!
На Алёшеньку, который прекратил совсем валять дурака, и смотрел во все глаза на Галю, резко накинули одеяло, легонько скрутили и понесли в его кабинет. Эксперт-лаборант шла рядом, бережно придерживая пострадавшего. Присутствие её удивительно благотворно действовало на организм Алёшеньки. Он что-то шептал на непонятном никому языке, и держался за рукав Галиной кофты, уцепившись за него намертво. Сзади товарищи несли его испачканную ушанку.
— Где эта гадина? — кричал Паша. Попадись ему сейчас под руку Курицын, Мироненко, конечно, дал бы ему в морду, и загремел бы на гауптвахту за нарушение субординации. Но пана старшего лейтенанта, на его счастье, нигде не было видать. Часть депутации двинулась к кабинету Виктора Фёдоровича, но Оксана сказала, что шефа сегодня не будет.
— Хорошо, — сказал Мироненко зло, — я тогда Загоруйко рапорт подам.
— Так, надо доказать, Паша, — что это Володькино сало.
— Бля буду, докажу, — все магазины в округе опрошу.
— Брось!
— А, вот, нет. На принцип пойду. Больше он туда не пойдет, будет здесь в кабинете работать.

Спустя полчаса Алёшенька пришел в себя. Пришлось отпаивать старшего оперуполномоченного молоком. От того он был уже слегка подшофе. Сказать, что с ним приключилось, он не мог: ничего не помнил. Паша ни во что его пока не посвятил, решил, что завтра расскажет.
— Ну, давайте, что ли…
Все трое чокнулись с Алёшенькой молоком.
— Ты особо-то не налегай.
Галя вдруг и говорит:
— А знаешь что, друг любезный? А приходи-ка ты ко мне завтра на вареники с вишней.
— Правда?
— Правда, ты же мне вроде теперь, как брат нареченный: жизнь спас. Так что, с меня – борщ и вареники.
— Хорошо, — молвил Алёшенька, и глупо улыбнулся.
В кабинет заглянул Костик.
— Ну, чего, везем пострадавшего?
Было уже полседьмого вечера. Алёшеньку, хоть он и сопротивлялся, стали собирать, чтобы везти домой на машине. Отпускать его в таком состоянии никто не хотел.
— Минуточку, — Алёшенька подошел к трехлитровой банке, где плавал карась, встал так, чтобы никто не видел, чего он делает, сунул внутрь ладошку, ловко ухватил рыбку всеми четырьмя пальцами за хвост, вынул и положил себе в рот, — пардон.
Паша вздохнул: — Все никак не привыкну, — и принялся писать рапорт на имя подполковника Гонюковича В.Ф. о нарушении старшим лейтенантом Владимиром Владимировичем Курицыным инструкции И-193 от 24 января о недопустимости хранения и употреблении сала в помещениях уголовного розыска города Одессы.

Spasibo

Standard

— Дональд, только ты не обижайся. Но я хочу тебе один совет дать. Все-таки, ты только стал президентом, а я уже – семнадцать лет.
— Хорошо, Владимир. Не буду обижаться. Говори.
— Смотри. Я вторгся в Украину, ввел туда свои войска, перебросил военную технику, залил её всю кровью, рассорил наши народы, а всем говорю: «Наших войск там нет. И войну мы никакую там не ведем». А перед этим стырил у них Крым. А всем сказал, что это – референдум. Они спорят, ругаются, кричат. А я спокойно им и говорю: «Наших войск там нет». Они психуют, на говно все исходят, а я – посмеиваюсь. Понимаешь, к чему я?
— Нет.
— Это я к тому, чтобы с нашими санкциями – тоже. Чтобы ты, вот так, в лоб, ничего им не говорил.
— А что сказать? Что я не отменю санкции?
— Нет, Дональд, так тоже не надо говорить. Скажи что-нибудь нейтральное, неопределенное. Это называется «геополитика». Понимаешь?
— Нет, Владимир.
— Ну, скажи, например, что «не время сейчас говорить об отмене санкций».
— Так и сказать?
— Вот, так именно и запиши. Так мы их всех надурим. Те, которые боялись, что отменишь – эти успокоятся. А те, которые кричали, что точно отменишь – те тоже заткнутся. Очень удобно.
— А как же потом, когда мы их отменим через неделю? Они скажут, что я врал! Это позор на мой гудвил!
— Нет, не скажут. Они забудут. Я уже так сто раз делал. Ни разу мои дураки не вспомнили. И твои не вспомнят. Все они одним миром мазаны. Кроме того, мы их там потом еще раз околпачим.
— А как?
— Ну, например, мы скажем, что не отменили санкции, а сделали техническую замену.
— Это как, Владимир?
— Ну, положим, так: старые санкции, дескать, не работали, поэтому мы их заменяем на новые, более действенные. Прежние снимем, а введем такие, что – курам на смех. Теслу запретим в Россию продавать, Навальному въезд в Америку закроем, и всех оппозиционеров обратно выдадим. Умные поймут, но их мало, а твои трактористы из Айовы и не вкурят. Уяснил?
— Да, Владимир, спасибо.
— Не за что, Дональд! Ну, тогда, давай: отбой. Покедова.
— Есть! Do svidania!

Бездуховность с инвалидами

Видео

Как в Америке обстоят дела с духовностью? А дела в Америке с духовностью обстоят отвратительно, я бы даже сказал: из рук и ног вон плохо. Нигде духовностью и не пахнет. Взять, хотя бы инвалидов. Когда русский инвалид сидит у себя дома, и смотрит в окно на проезжающих мимо депутатов на дорогих автомобилях, и понимает, что ему ни из дома не выйти, ни в троллейбус не вползти, и думает от того о тщете всего сущего, то он может включить телевизор, который расскажет ему о бездуховности американцев, о том, как сильны мы своей духовностью, и сколько у нас настоящего величия.
А американский инвалид этой возможности лишен. С бездуховным цинизмом ездит он в автобусах, и ни о какой духовности даже и не думает. Вот такая она бездуховная, Америка.